colontitle

Шановні пані та панове! 

Сайт в стадії наповнення.

Пробачте за незручності.

"Всемирные одесские новости" № 118, 2021

Содержание

 
Наш юбиляр Евгений Голубовский! 01
 
Письма 02
 
Пушкинская Одесса 02
 
Памяти друга 02
 
Год без Жванецкого 03
 
Театральный разъезд
Премьеры, премьеры...
04
 
Одесские новости
«Культурная столица»
05
 
К 90-летию одесской филармонии
Концерт на бис
06
 
Одесса в объективе
Евгений Голубовский
«Маленькие истории Большого Фонтана»
07
 
Трамваи в Одессе 07
 
И море и Гоиер - всё движется любовью
Юбилей. Евгению Голубовскому – 85!
08
 
На книжной полке
Под знаком Утесова…
10
 
«Глоток хереса» 10
 
Поэзия
Леонид Авербух
«Всерьез и в шутку»
11
 
Константин Ильницкий
Новая подборка стихов
11
 
Клубные новости
А у нас в ВКО
11
 
Былое
Михаил Гаузнер
Там ангелов называют мамами
12
 
Память
Яков Шпигельман
«Они не знают этот город…»
13
 
Валентина Ковач 13
 
Александр Лозовский 13
 
Пара слов за одесского мальчишку
Александру Бирштейну – 75 лет !
14
 
Трэвел-репорт
Екатерина Безпалова
Сицилия
15
 
Одесские памятники
Кот-редактор и его слава
16
 
Демиурги катакомб 16

"Всемирные одесские новости" № 117, 2021

Содержание

 
Юлия Женевская
А корабль плывет..
01
 
Письма издалека 02
 
Главные события
Музею Жванецкого в Одессе быть!
Твои Звезды, Одесса
03
 
Событие
Евгений Голубовский
Исаак Бабель. Литературная премия. Оглашены имена победителей 5-го сезона!
04
 
Одесса в объективе
Евгений Голубовский, Мария Гудыма
«Зеленая волна» у самого Черного моря
05
 
Клубные вечера
Евгений ГОЛУБОВСКИЙ
06
 
Наталья Бржестовская
Лев Влодек и его «Пассаж»
07
 
Даты
К 80-летию депортации немцев Украины
Наталья Бржестовская
Ожившая память поколений
08
 
Выставки ВКО
Доктор Люсьена
Путешествуем с Котом
10
 
Прогулки по Одессе
Сергей Брайко
В сквере Мечникова
11
 
Саша Свиридова (Нью-Йорк)
Обещание мертвецам: «Приключения Ариеля Дорфмана в изгнании»
12
 
Валентина Голубовская
Уроки Привоза
12
 
Елена Андрейчикова
Почему я пишу?
12
 
ИСТОРИИ
Андрей Александрович-Дочевский
Виктор Марущенко: Междометие в резкости
13
 
Клубные новости 13
 
Ян Пичиневский
Памяти Семёна Когана
13
 
Через годы
Александр Назаренко (Сан-Франциско)
По волнам моей памяти…
14
 
Былое
Сергей Осташко
Чкаловский пляж
15
 
Победитель 5 сезона премии И.Бабеля
Тинатин Мжаванадзе (Грузия)
Аджарские тетушки (Цикл рассказов)
16

 

Нередко среди одесситов можно услышать досадливое: где вы, попечители, меценаты, благотворители, коими Одесса прежде была славна и чьими заботами, усилиями и щедрыми воздаяниями строились в городе больницы, приюты, богадельни, открывались читальные залы и библиотеки, создавались музеи? Нет их… Но, оказывается, есть такие неравнодушные граждане в Одессе и в наше непростое, очень прагматичное время, которым не чуждо стремление безвозмездно помогать и делать вложения ради единственной цели – процветания нашего города.

Вадим Мороховский. Сын капитана легендарной одесской команды знатоков «Что? Где? Когда?» Виктора Мороховского. Основатель Музея современного искусства и Института развития Одессы. Меценат и благотворитель.

Председатель правления банка «Восток». И сегодня Вадим Мороховский приступил к созданию Дома художников, о котором уже много говорят и пишут.

В канун юбилея Вадим Викторович согласился дать интервью нашей газете и поговорить – о времени, о жизни, о себе.

Продолжение

письма


Здравствуйте. Меня зовут Алексей. С 1981 по 1986 гг я был членом экипажа яхты «Лейтенант Шмидт». У меня есть фотографии яхты и, возможно, интересные сведения о ней и людях, с яхтой связанных. Мне думается, что история эта интересная и очень «одесская». Если тема достойна вашего прекрасного объединения и замечательной клубной периодики, готов делиться.

С уважением, Алексей.


Уважаемая администрация Всемирного Клуба Одесситов!

Моя подруга в Нью-Йорке Аня, одесситка, 80 лет, интернетом не пользуется, поэтому попросила меня (сама я Людмила Шевченко проживаю в Канаде, г. Монреаль) помочь с возможностью получения через Всемирный клуб одесситов в Одессе книги одесского писателя Александра Дорошенко «Мой город».

Уважаемый Леонид! Моя подруга уехала давно, но душой осталась в Одессе навсегда, и книги Александра Дорошенко украсят ее жизнь. Она, как и все мы, большая поклонница творчества писателя, и Ваша помощь в данной ситуации просто неоценима. Возможно, Вам будет интересно узнать, что отец моей подруги, Александр Ройтман, является двоюродным братом Эдуарда Багрицкого (по линии матери), и Аня, таким образом, двоюродная племянница поэта. Правда, между Э. Багрицким и А.Ройтманом значительная разница в возрасте. Когда Багрицкий уехал в Москву, Александру было примерно 12 лет. Интересно, что в одном из писем Багрицкого, адресованных матери в Одессу, упоминается Александра Ройтмана.

Подруга гордится таким родством и собирает все, что может найти о своем дяде. Она НАСТОЯЩАЯ одесситка, поэтому все книги любимого автора, Александра Дорошенко будут ею читаться, перечитываться и пополнят домашнюю библиотеку «Одессики», которая впоследствии перейдет к ее сыну.

Немного, как Вы просили, о себе. Да, я одесситка, но так сложилась жизнь, что давно живу заграницей. Это все моя профессия. Я переводчик (испанский язык), окончила ОГУ и всю жизнь работала по специальности. Жила и работала на Кубе, в Испании (на Канарских островах), затем почти 20 лет работала в Аргентине, а вот уже пять лет в Канаде. Но главная часть моей жизни прошла в нашем городе – детство, юность и учеба, рождение сына, работа в Генконсульстве Кубы в течение 10 лет... Многие дорогие сердцу друзья остались в Одессе, кто-то эмигрировал, как моя подруга, и теперь, благодаря интернету, у нас есть возможность продолжать общаться, вспоминать нашу Одессу. По Одессе очень скучаю. Это наш любимый и родной город, наш дом, где бы мы ни жили... Прошло столько лет, а я всегда думаю и говорю : «...дома, в Одессе...». Ведь там осталось все самое дорогое сердцу и все лучшее, что было в нашей жизни – наша юность, наша первая любовь, начало наших дорог... Поэтому таким бальзамом на душу являются рассказы об Одессе писателя Александра Дорошенко. Особенно для нас, одесситов, живущих далеко. И вот такое несчастье! Трудно поверить в то, что мы и наша Одесса потеряли писателя, с такой любовью писавшего о нашем городе. Я верю, что придет время, когда именем Александра Дорошенко в Одессе будет названа улица, когда книги его будут издаваться огромными тиражами, а имя его встанет рядом с именами Бабеля, Олеши, Катаева...

Надеюсь летом приехать домой, в Одессу, где у меня остались близкие родственники, наша квартира и моя библиотека, по которой я скучаю не меньше, чем за любимой Одессой...Там и только там мой дом. Спасибо Вам огромное, Леонид, за все, что Вы делаете для нас, одесситов, живущих далеко от родного города!

С уважением, Людмила Шевченко.


 

Не устает радовать системная, научная и просветительская работа отдела искусств Одесской научной библиотеки. Десятки лет по крупицам собирала Ольга Барковская сведения о Товариществе южно-русских художников, биографии мастеров, отзывы на их выставки, и, перелопатив десятки тысяч статей из газет, журналов, каталогов, создала библиографический указатель. Он был издан, а Барковская приступила к следующему, казалось, еще более неподъемному труду – к библиографическому указателю Общества независимых художников.

ТЮРХ возник до революции, жил и развивался до кровавых перипетий Гражданской. И газеты выходили регулярно, и каталоги печатали… Общество независимых художников, авангардисты, оформились как организация лишь в 1917 году, существовали в самых неблагоприятных для сохранения документальных данных условиях. И все равно – сквозь невозможное – Барковская нашла, собрала библиографический справочник об этом Обществе, влияющем до сих пор на современную культуру..

Казалось бы всё сделано. Но, когда исследователь начинает искать, он выходит на семьи художников, на их потомков, появляются новые и новые документы, фотографии, сведения. И оказывается, что вроде бы завершенные книги буквально требуют продолжения. А кто будет издавать? Как легко опустить руки, ссылаясь на хаос. Никогда не будет издана та книга, что не написана.

А два монументальных труда Ольги Барковской, без которых сегодня не может обойтись ни один музей, ни один разумный коллекционер, были написаны и переписаны с большими дополнениями.

И вот тут важна роль организатора процесса. В один, действительно, прекрасный день к завотделом искусств Татьяне Щуровой, к библиографу Ольге Барковской подошла новый молодой и креативный директор библиотеки Ирина Бирюкова и сказала – «готовьтесь, будем оба справочника переиздавать».

Оказалось, правда, что за истекшее время (куда оно истекло?) Ольга Михайловна Барковская подготовила и третий том – книгу воспоминаний бывших учащихся нашей Грековки, точнее – Одесской художественной школы – за 150 лет. И в этой книге есть тексты ни разу не печатавшиеся, найденные в семейных архивах, и недоступны были для широкого читателя. Многие воспоминания познавательны, интересны, но я бы рекомендовал обязательно прочитать воспоминания художника Валентина Полякова, и живописца превосходного, и рассказчика чудесного.

Три книги. Три книги. Три книги. А ведь это прочный фундамент для культуры. Я от души поздравляю Ольгу Барковскую, Татьяну Щурову, Ирину Бирюкову, всех коллекционеров, музейщиков, да просто любознательных читателей.

Евгений Голубовский.


003

За неделю до своего 78-летия умер Александр Дорошенко – известный одесский писатель, доктор технических наук, профессор, заведующий кафедрой технической термодинамики ОГАХ, академик МАХ, лауреат премии «Твои имена, Одесса». Его последняя книга – «Отпусти мой народ».

Было это в далеком 2007 году. Работая в ВКО, я занимался связями с одесской диаспорой мира. Мне часто присылали материалы о нашем удивительном городе, опубликованные в разных изданиях. И вот однажды я получил от своего приятеля из Нью-Йорка отрывок текста об Одессе. Публикация мне очень понравилась, а для уверенности в своем впечатлении я показал ее своей жене Наташе, которая всегда очень критично относилась к литературе (в том числе, и об Одессе). Она согласилась с моим мнением, после чего я начал наводить справки об авторе, и узнал, что он живет в Одессе и многие годы пишет о ней «в стол». Я пригласил автора в Клуб, помог опубликовать несколько небольших текстов в русскоязычной прессе Америки и уговорил его издаваться в Одессе. И вот, в 2008 году в издательстве «Оптимум» вышла книга Александра Дорошенко «Мой Город», которая в те годы еще много раз переиздавалась. Новая, и к моему неуемному горю, последняя книга Саши – «Отпусти мой народ» вышла совсем недавно, за несколько дней до ухода моего приятеля из земной жизни. Сегодня я простился с ним...

А вернувшись домой вновь встретился с ним в его первой книге на странице, в которой он вспомнил и обо мне (не сказав мне об этом до выхода книги). Делюсь с Вами отрывком из его книги «Мой Город»:

«Мукачевский переулок, напротив Рыбной, шел вдоль участка купца I гильдии Виллиана Вагнера. Живет там мой приятель Леонид, невысокий и круглый как шарик человек (такие головы были у древних шумеров и даже так они улыбались, как Леня, что и не удивительно, потому что Ленины предки происхождением из древнего города Ура, откуда на заре времен ушел Фара, взяв с собой сына своего Аврама), с такой же круглой головой, уютный, как и вся его небольшая квартирка на первом этаже двухэтажного домика (вход со двора). Висят на ее стенах полотна и гравюры одесских художников, и не хватает им места, по этой причине висят они в спальне и на кухне, на стенках холодильника, в малюсенькой прихожей и теперь уже остался только потолок. Придя, я первым делом хожу и смотрю, и каждый раз там висит что-нибудь новое. Лежат каталоги неизвестных мне только что отшумевших выставок наших ребят, от Парижа до Сан-Франциско, а в компьютере свежие впечатления от этих выставок, от художников, от одесского всемирного сайта, который держится на Лениных надежных плечах. Из всех мыслимых точек мира, где теперь живут дети Города, в единственном, в чем он, Город, и может жить, в людях, в искусстве, в горячих обсуждениях. Это как штаб-квартира, где сходятся голоса ото всех сторон населенного нами мира, где рождаются планы и проекты... Леонид усаживает меня в кресло и приволакивает ворох свежих альбомов, проспектов, книг. Рассказывает о художнике Ефиме Ладыженском, жившем последние свои годы в Израиле, тосковавшем смертельно и написавшем улицы и людей Города, по памяти, и так удивительно верно, как неведомо нам, здесь сегодня живущим. Тянет к компьютеру прочесть свежие письма и удивиться, как много нас в мире, как рядом мы оказываемся в этой маленькой комнате с теми, кто час назад отправил эти письма из Чикаго и Берлина и из Парижа. Потом мы втискиваемся в его кухоньку, пьем кофе с коньяком, и Леня рассказывает мне и меня убеждает и спрашивает моего мнения и тормошит меня, что надо сделать на сайт материал, и что получится у меня это замечательно, закончить статью, завершить наконец-то мою талантливую книгу. И, если эта книга увидит свет, то это его, Леонида Рукмана, будет заслуга».

Леонид Рукман


Талантливая и креативная Леся Верба

За что бы ни бралась эта смелая девушка, обречено на успех. Она превращает обыденный мир в яркое событие, неповторимое действие, удивительный эксперимент. Художница, бандуристка, исполнительница народных песен, джазовая певица, исследовательница и литератор, она не устает удивлять и восхищать. Напомню хотя бы об уникальном сборнике «Истории НеОдесских песен».

А в апреле на стене дома Базарной улицы, 33 появился огромный портрет литератора, журналиста, переводчика, уроженца Одессы Владимира (Зеева) Жаботинского.

С этого мурала работы Леси Вербы началась реализация всеукраинского проекта Art Speaks History, который осуществляется при поддержке Посольства Израиля в Украине. На создание рисунка, по словам автора, ушло 19 лет моральной подготовки, 30 литров краски и 3 дня работы по 8 часов.

Проживавший по этому адресу журналист «Одесского листка» впоследствии сформировал Еврейский легион в составе британской армии и был одним из создателей независимого еврейского государства Израиль.

«Для меня это стало глобальным разворотом и личным продолжением выставки «I’m Grandt», посвящённой великим иммигрантам, чья жизнь была связана с Одессой, которая состоялась в прошлом году в Одесском музее западного и восточного искусства».

 

Евгений Голубовский:

«Не только же шагаловским влюбленным летать над городами.

Вот и взлетел над своей любимой Одессой Владимир (Зеев) Жаботинский.

Сколько десятков лет это имя пытались вычеркнуть из нашей памяти, из истории города. Не получилось. Вначале вернулись его книги, среди них лучший роман об Одессе – «Пятеро». Вернулись стихи и переводы.

И вот, наконец, мурал Леси Вербы на доме по Базарной 33,на месте, где родился Жаботинский. Небо над Одессой открыто. Еще многие гении ждут полёта в наших высях».

Появился мурал художницы и на доме, где жил известный одесский писатель Аркадий Львов (Авчинниковский переулок, 14), ставшем истоком романа «Двор». К слову, это – и дар родному двору, в котором жила Леся.

Художница надеется, что теперь красоты вокруг станет чуточку больше, и историческая память одесситов улучшится.

Да, жила: представив одесситам свои новые произведения, Леся тоже осуществила «полет в выси» – через океан, приземлившись в Нью-Йорке, где ее дожидался счастливый муж. Семья воссоединилась.

Но это не все, что успела сделать до отъезда наша героиня. В помещении Всемирного Клуба Одесситов, в котором за время карантина был проведен хороший ремонт, Леся Верба успела осуществить свой новый арт-замысел. Стены клуба она «заселила» известными одесситами и цитатами классиков.

Леонид Утёсов, Валентин Катаев, Илья Ильф и Евгений Петров, Юрий Олеша, Аркадий Львов, Влас Дорошевич получили здесь свою прописку.

И еще одно важное и вполне заслуженное событие. Решением Президентского совета, писатель, автор «Молдаванского отродья» и «Одесской саги» Юлия Верба, художник и музыкант Леся Верба и ее супруг и верный сподвижник Артур Золотаревский стали членами Всемирного клуба одесситов. Теперь уже официально.

А мы уверены, что с талантами Леси Вербы у нее впереди новые концерты, выставки, книги, новые стены и дворы, новые замыслы и проекты.

 


Ефим Ярошевский: окончен «роман-с»

Держу в руках его изданную в 2005 году книжку «Королевское лето», куда входит и его очень одесская большая повесть «Провинциальный роман-с». Эта книга у меня в руках, а Ефима уже нет. Нет ни в Одессе, в которой он прожил детство, юность, зрелость. Нет его и в Германии, где он ушел за вечный для всех горизонт… Есть в «Королевском лете» раздел «вторая проза», вторая, потому что она вторая после романа, и там есть такие пронзительные строки: «Когда осень, дождь и пустеют улицы, нас всех охватывает тоска по общности. И море и снегопад… А в комнате тепло. И дух, который веет, где хочет. Это счастье… Ты меня понял? Мы были как дети. И мне не стыдно об этом говорить, не стыдно в этом признаться…»

Да, именно это детское ощущение свободы и легкости, увлеченности легло в основу прозы Ярошевского. Откликаясь на еще первое издание книжки «Провинциальный роман-с», талантливый поэт и журналист, известный Одессе, Тина Арсеньева писала: «Ефим Ярошевский, в миру, когда-то, преподаватель русской литературы, воплощает в себе, пожалуй, вот такие типические признаки шестидесятничества: мальчишечью наивность, романтику (которая иной раз оборачивается инфантильностью), а пуще – неформальность, неофициальность образа жизни, невписанность…» И, глубже, далее – «Книжка Ярошевского – событие. Она, перво-наперво, воистину глубоко поэтическая, тут – душа и нерв, тут – импрессионистическая, южнорусская, словесная живопись, отроческая свежесть и острота восприятия мира – и житейский опыт закоренелого одессита, классического жителя Молдаванки…».

Говорят, большое видится на расстоянии. Это расстояние от книги до смерти автора. И проза, и поэзия Ефима Ярошевского неповторимо одесские, с неожиданными смысловыми поворотами, с «парадоксальной фазой сознания». Это тексты не традиционные и не бабелевские, не роман-карменовские, они совершенно индивидуальные, совершенно ярошевские. Стилистически своеобычные, неповторимые, но все равно одесские.. В Петербурге стоит малый памятник А. Блоку, и он там чем-то похож на Е.Ярошевского. В Одессе во дворе Литературного музея еще нет памятника Ефиму Яковлевичу. Зато у нас на книжных полках стоят его книги – это лучшие ему памятники, оживающие всякий раз, как мы их открываем и слышим его приглушенный временем, живой голос…

Станислав АЙДИНЯН,
главный редактор журнала «Южное Сияние».

К юбилею писателя, фронтовика, вольнодумца,
участника освобождения Одессы 10 апреля 1944 года

Международная исследовательская инициатива
в память о Викторе Некрасове

17 июня 2021года исполнится 110 лет со дня рождения Виктора Некрасова. Дом знаменитого киевлянина был в городе одним из немногих островов вольномыслия. Кроме свободолюбивых разговоров там можно было читать или брать для чтения Самиздат и Тамиздат. Собрание крамольных, с точки зрения власти, текстов мы будем для краткости называть библиотекой Самиздата, хотя владелец не именовал ее столь звучно. Формировалась она нецеленаправленно, стихийно, благодаря множеству друзей и знакомых писателя.

Тому способствовали всесоюзная известность автора первой правдивой книги о войне, репутация человека независимого, не испытывавшего пиетета ни к власти, ни к литературному официозу. Немалую роль играло обаяние Некрасова. Дружил и приятельствовал Некрасов не только с киевлянами, москвичами, ленинградцами (перечислять можно долго), общения с иностранцами он тоже не опасался.

Счастливое сочетание желаний и возможностей вело к тому, что библиотека Самиздата разрасталась и к началу 1970-х стала если не крупнейшим, то определенно заметным собранием неподцензурных произведений в Киеве. Реконструировать самиздатскую библиотеку Некрасова и сохранить память о ней − вот цель нашей научной инициативы.

В 1974-м весь Самиздат и Тамиздат был у Некрасова конфискован КГБ. Обыск длился два дня 17-18 января. В архиве Службы безопасности Украины сохранился протокол, но там приведен только список изъятого. Такой своеобразный каталог «библиографов в штатском» недостаточен для задуманной нами реконструкции. Самиздатское чтение было неафишируемой практикой. У самиздатчиков не было принято записывать и даже говорить, кому и что отдано или получено. Эта невидимость для недоброжелательных глаз теперь побуждает обращаться не к документальной, а к человеческой памяти.

Так живая память о Самиздате стала в наши дни уникальным историческим источником. Поэтому столь важно успеть собрать воспоминания тех, кто был вхож в открытый дом Некрасова и утолял там жажду свободного слова.

Среди них были родители киевлянина Ефима Гофмана − соавтора исследовательской инициативы. Во второй половине 1960-х они приходили почитать сам– и тамиздатские новинки в квартиру писателя. Привела их туда родственница, близко дружившая с Некрасовым. Виктор Платонович со своей мамой, Зинаидой Николаевной, был в отъезде − то ли в Москве, то ли в Коктебеле. По три-четыре часа в течение нескольких дней родители угощались разнообразными книгами − от нашумевшей политологической работы Милована Джиласа «Новый класс» до знаменитого цветаевского «Лебединого стана». Эта история об импровизированном читальном зале в квартире номер 10 − одна из многих.

Мы, конечно же, отдаём себе отчёт в том, что сможем собрать далеко не все свидетельства читателей и дарителей некрасовской библиотеки Самиздата. Многих за прошедшие с тех времён десятилетия разбросало по всему миру. А иных, к величайшему сожалению, и вовсе нет на свете.

Надеемся, что нас услышат и откликнутся те, кому дорога традиция вольного слова и память о Викторе Платоновиче Некрасове. Приглашение адресовано читателям, дарителям и очевидцам существования этой неординарной библиотеки. Вашим сообщениям мы будем ЧРЕЗВЫЧАЙНО ПРИЗНАТЕЛЬНЫ. Роль воспоминаний в задуманной реконструкции − ключевая. Ценно все, что запомнилось о Самиздате в доме Некрасова, об отдельных произведениях, которые были прочитаны там, получены для чтения или в дар.

Самиздатский оборот текстов двигался желанием поделиться новинкой с друзьями, поэтому превращение читателя в распространителя и даже в издателя совершалось довольно легко. А значит, существует надежда на то, что сохранились перепечатки и фотокопии, источниками для которых служила библиотека Некрасова. Если обладатели отзовутся и отправят нам снимки своих самиздатских сокровищ (вместе с воспоминаниями о них) − это будет замечательно. Добавим просьбу о фотографиях и кинокадрах, снятых в 1960-1970-е, они помогут передать атмосферу того времени. Галерея портретов читателей Самиздата из некрасовской библиотеки станет большой удачей нашего эксперимента.

Все полученные материалы будут использованы максимально бережно. Безусловно гарантированы корректные ссылки на авторство воспоминаний, фотографий, комментариев. Непременно появятся в наших публикациях слова признательности всем, кто пришлет свидетельства, снимки и любые другие материалы, которые помогут реконструкции.

Связаться с нами можно по адресу: Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. Вам необхідно увімкнути JavaScript, щоб побачити її. и через Сайт памяти Виктора Некрасова (Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. Вам необхідно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.). Этот сайт (www.nekrassov-viktor.com) стал нашим первым информационным партнером. Мы открыты для взаимодействия с теми людьми и структурами, кому дороги творчество и личность Виктора Некрасова. Объединение усилий будет очень своевременно, чтобы успеть к юбилейному дню − 17 июня. Поддержать нашу инициативу можно личным участием, информационно и/или финансово (через PayPal на адрес Ця електронна адреса захищена від спам-ботів. Вам необхідно увімкнути JavaScript, щоб побачити її.). Собственно, старт нашему исследованию уже дан: архивный поиск идет в Киеве и в Москве, записываются интервью. К традиционным результатам исследования (публикациям, статьям и в перспективе − книге) было бы славно прибавить онлайн-лабораторию. Очевидно, что такому замыслу жизненно необходимы партнеры и спонсоры, зато тогда появится возможность в прямом смысле слова увидеть реконструкцию библиотеки Самиздата (заметим, первую в мире).

* * *

Виктор Некрасов принадлежит к тем редким людям, память о которых способна не разобщать, а объединять, несмотря на национальные различия и государственные границы. В этом нам видится хорошая предпосылка к успеху нашей инициативы.

Ефим Гофман,
литературный критик International PEN club (Киев)

Геннадий Кузовкин,
историк «Мемориал» Программа
«История инакомыслия в СССР» (Москва)

Барбара Мартин,
историк Базельский университет (Базель)

Итальянцы в Одессе

Джованни Сперандео. Профессор Императорского Новороссийского университета на рубеже XIX и XX веков, преподаватель итальянского языка, публицист и общественный деятель, известный ученый и автор учебников итальянского языка. Он был основателем и первым президентом Международного итальянского Общества им. Данте Алигьери в Одессе, второго Итальянского комитета в мире после римского и первого – за пределами Италии.

Итальянский язык изучали в Новороссийском университете со дня его основания в 1865 году. С начала XIX века Одесса стала главным центром преподавания итальянского языка и литературы в Российской империи. Тому было много причин, прежде всего, – наличие активных торговых связей порта и одесских предприятий с Италией. В первой половине ХIХ века в портовых городах Европы итальянский язык служил основным средством общения в международной торговле. В Одессе в то время была одна из самых многочисленных итальянских колоний в мире. А итальянцы играли важную роль в культурной и экономической жизни города.

С приходом Джованни (Ивана Федоровича или Фридриховича) Сперандео начинается важный этап в преподавании итальянского языка в нашем городе.

В Новороссийском университете И. Сперандео приступил к преподаванию в 1898/99 учебном году. К этому времени на историко-филологическом факультете были три отделения: классическое, славяно-русское и историческое.

Итальянский язык, как и другие иностранные языки, изучали студенты всех отделений. Много интересной информации о преподавании итальянского языка Джованни Сперандео находим в ежегодных выпусках «Обозрения преподавания в Императорском Новороссийском университете по историко-филологическому факультету» (с 1901 по 1915 гг.).

Так, в 1902/1903 году на младшем курсе студенты изучали: грамматику итальянского языка, морфологию и фонетику, чтение и перевод отрывков литературного содержания, а также комедию «Трактирщик» Гольдони; в 1904/1905 и 1905/1906 годах в программу включены «беседы на итальянском языке по поводу прочитанного для упражнения в разговорной речи». Со второго полугодия 1910/1911 года преподавание даже на начальном этапе стало вестись на итальянском языке.

На старших курсах занятия проводились исключительно на итальянском языке. Сперандео читал произведения Данте и Боккаччо, поэзию Петрарки и Кардуччи, произведения Тассо, Леопарди, Мандзони, комедии Гольдони.

В 1901 году при поддержке консульства Италии в Одессе Дж. Сперандео создает Одесский комитет Данте Алигьери. В состав комитета были приняты университетские преподаватели, владеющие итальянским языком, готовые проводить публичные лекции. «В их числе – профессора Загоровский, Иловайский, Лазурский, Чижов, Прендель, Курдиановский, известный социолог, друг Италии Новиков; также граф Толстой, принятый постоянным членом; из итальянцев – кавалер А. Анатра, адвокат М.Де Антонини, Д. Амиери, Ф Карнери, Дж. Бонифаци, Марчелло Браво, Мария Браво, Л. Биаджоли, А. Москетти, Е. Пиччинелли, М. Петтинато, Е. Секино, А. Витале. Среди населения города – доктор Н. Калиновский с супругой, инженер С. Рейх, господа О. Шнейдеров, О. Валтух, Г. Курбаджи, Г. Моччан, госпожи Мария Акимович и Елена Слокович». Браво, Одесса!

К слову, в это же время в нашем городе уже вовсю работали французское и немецкое общества – «Альянс Франсез» и «Общество Дойч». Правда, официальное признание Комитет получил позже – в августе 1905 г. Для этого его президенту Дж. Сперандео пришлось неоднократно ездить в Петербург на аудиенции к министрам и государственным секретарям, используя личные знакомства и связи, чтобы получить необходимое утверждение.

Профессор Сперандео, автор нескольких известных учебных пособий и словарей по итальянскому языку, издававшихся в одесском издательстве Москетти, составитель Устава Общества «Данте Алигьери»,– внес значительный вклад в развитие преподавания итальянского языка в Одессе.

Он оставил блестящую страницу в истории итальянской диаспоры в Одессе в качестве секретаря Итальянского благотворительного общества. Его перу принадлежит очерк «Итальянцы на берегах Черного моря». За свою преподавательскую деятельность и основание комитета Общества Данте Алигьери Сперандео был награжден орденом Святой Анны Ш степени. В советские времена он был прочно забыт. Имя Сперандео стало возвращаться из небытия лишь, когда в Одесском университете возобновилось преподавание итальянского языка в 2000 году, одновременно с воссозданием Общества им. Данте Алигьери.

Людмила Морошану (Демьянова),
кандидат филологических наук,
основатель и почетный президент
Одесского комитета Итальянского
общества им. Данте Алигьери.

Памяти Олега Губаря

«Как он Одессу хранил…»

Весной Одесса потеряла одного из своих преданных сыновей. Умер Олег Губарь – почетный член Всемирного клуба одесситов, известный писатель, исследователь, краевед. Знаток старой Одессы, автор уникальных книг по ее истории.

Олег Иосифович не просто знал и любил наш город, но и доказывал свою любовь реальными делами. Он оставил более 30 краеведческих и художественных книг, бесценных литературных трудов и публикаций,– результаты его многолетних исследований. Олег Губарь – автор и инициатор интереснейших проектов. Это: мемориальный комплекс 1-го городского кладбища в Преображенском парке, «Старики-деревья», «Одесский некрополь» и др. Это был человек с высокой гражданской позицией. За заслуги перед городом Олегу Иосифовичу было присвоено звание «Почетный гражданин Одессы».


Солнце светит, и небо синее, а должно плакать. Особенный человек умер, большого света и мужества человек, не шедший на поводу ни у недуга, ни у толпы – до последнего. Чудесный черноморский самурай с палочкой, сжившийся со смертью, как и учит Хагакурэ, и незло подшучивавший над нею, удивительно чуждый всяческих пакостей, завистей и суетностей.

Может, оттого и не плачет небо, и светит солнце, что человек был пресветлый. Плачь, жемчужина у моря, но и гордись. Осиротел город Одесса, но и обрёл на небесах заступника, какого давно у него не было. Прощайте, Олег Губарь, спасибо, что были.

Владимир Мироненко


Одесский литературный музей понёс невосполнимую утрату. Олег Иосифович Губарь не был сотрудником музея. Он был больше, чем сотрудник. Необходимая составляющая жизни города. Его собственная жизнь много лет висела на волоске, зависела от мучительных химиотерапий, но он жил так, как будто нет ни болезни, ни смерти. Бесстрашный. Великий труженик. Публицист. Историк. Краевед. Писатель. Душа общества. Сказать, что у Одессы вырвали сердце – не преувеличение. Город понёс невосполнимую утрату. Каждый, кому дорога Одесса, не может не чувствовать себя осиротевшим. Любой, для кого имя Пушкина – культурный ключ, чувствует то, что испытал, узнав о гибели поэта. Мы потеряли друга и опору. Одесский литературный музей выражает свои глубочайшие соболезнования семье и близким Олега Иосифовича Губаря. Невыносимо тяжело.

Елена Каракина


Вот таким, как на этом фото, увидел я Олега Губаря сорок лет назад, когда он пришел ко мне в «Вечерку». Молодой Пушкин. С тем же обаянием. С пачкой первых романтических рассказов. Взрослел на глазах. Часами сидел в архиве. Выписки, выписки. Всё от руки. Но он никогда не был «книжным червяком». Веселый. Кумир девушек. Певец с гитарой. Знаток алкогольной топографии Одессы. Как же это сочеталось? Гармонично. Не забудем –участие в археологических раскопках. А бесконечные поездки по области, когда стал корреспондентом «Вечерки» с Ваней Череватенко, а ежегодная жизнь в лесу, чтоб отдохнуть от города… И при этом невероятная работоспособность. Он знал и понимал старую Одессу, ему ясна была логика ее первостроителей. И поэтому он стал защитником Одессы от варваров, от манкуртов. Вначале казалось, весь уходит в науку, даже литературу воспринимал, как второстепенное дело. Но постепенно в нем рос общественный темперамент. Я мог бы назвать дату. После 2 мая 2014 года он стал не только кабинетным ученым, правда без кабинета, но и трибуном, не побоюсь пафоса – совестью города.

Нежно любил Губаря Михаил Жванецкий. Вот лишь один его текст: «Олег Губарь. Мой любимый писатель. Он прекрасен среди умерших и живых. В его книгах – Одесса, перевернутая прошлым вверх. До нас он еще не дошел. Мы к нему в длинной очереди, заказываем свои портреты. Пиши нас, милый Губарь! А мы отведаем из старинной бутылочки чего-то современного. Твой неподалеку – Михаил Жванецкий». Как ни трудно поверить, представить – сегодня они действительно неподалёку. Но неподалёку Олег Иосифович и от каждого из нас. Мы читаем Губаря. Мы издаём Губаря. Мы продолжаем дело Губаря.

Евгений Голубовский


«Гек до вещей был не завистлив и не жаден, но зато умел петь песни». Аркадий Гайдар «Чук и Гек».

Это я про безвременно ушедшего моего (и премногих) друга Олега Иосифовича Губаря. Дружба вообще, как мне кажется, была для него главным занятием в жизни. О чем свидетельствует, в частности, его уникальная «Энциклопедия друзей». А как он умел нас всех удивлять?! Вообще это был человек-сюрприз, человек-перформанс! А еще Олег был одним из самых свободных и независимых людей, которых я знал. Но при этом, хотя на многих производил впечатление «гуляки праздного», был фантастическим трудоголиком. Правда, было не совсем ясно, где и когда он -– археолог и краевед– находил время разыскивать, изучать, скрупулезно собирать, анализировать, описывать и, наконец, обобщать множество своих озарений и открытий… Иногда, правда, причем, довольно часто, он надолго исчезал. То ли уходил в лес, то ли на берег моря подышать и набраться жизненных сил, то ли прятался в библиотеках, чтобы порыться в архивах и найти доказательства возникшей в его воображении какой-то феноменальной археологической, исторической и краеведческой гипотезы.

Никто как Олег Губарь не знал быт и нравы дореволюционной Одессы. Какие блестящие рассказы об этом он публиковал в нашем «Фонтане»! Мы даже специальную рубрику для него придумали: «Раскопал Олег Губарь». При этом он владел блестящим ироническим литературным стилем, писал остроумнейшие стихи и миниатюры, так называемые, «губарики». А потом одна за другой пошли книги. И все необычные, свежие, небанальные, пользующиеся с каждым годом все большим успехом у читателей. А еще Олег Губарь, который «до вещей был не завистлив и не жаден», умел петь песни. Обладая безукоризненным слухом, он создавал ту целительную для наших душ гармонию, без которой жить в нынешние времена так трудно. Как и теперь без него…

Валерий Хаит


Он вошёл в мою жизнь так же, как и в жизни большинства из вас: книги, история, город. За короткое время, волшебным образом, стал огромной её частью… Пройдитесь по городу, и обязательно услышите стук его трости. Он везде, в стенах старинных домов, в древней брусчатке, в храмах, в самом одесском воздухе. Тоска. Боль. Надо жить дальше. Жить так, чтобы ему не было за нас стыдно. Я обещаю.

Татьяна Войтенко


Как много ты нам оставил! Никогда о себе, ничего себе, все – наружу, всегда – о ком-то, все – отдать. Спасибо тебе за все, Олег. За твой труд, за честность, за доброту бесконечную, подвижник, стоик, совесть и душа города, любовь. Острое чувство утраты. Без тебя всем будет плохо. Но твоя жизнь, твои труды остались, прорастут, они навсегда.

Лала Алескерова


Абсолютно свободный человек. Бессребреник. Неподкупный. Неуправляемый, не загоняемый в рамки. Помню, в 90-х его звали замом по науке краеведческого. Да боже упаси..

Он шёл по обочинам, по старой привычке высматривая «культурный слой» и думал. Думалось ему хорошо в движении. Его знания были не застывшими, а живыми, бесконечным поиском. Он не знал и назидал, а искал и находил. Любил вопросы дилетантов. Они разворачивали в неожиданную сторону.

Анна Голубовская


Умер Олег Губарь – совесть Одессы, «короед»,– как он сам себя величал. «Краевед» – это не к нему. Он и был короедом, снимая с окружающего мира и людей коросту лицемерия, корыстолюбия и чванства. «Нельзя ли попроще?» – морщась, как бы говорил он, интеллектуал в десятой степени.

Олег – из тех редчайшей породы людей, одно только присутствие которых в обозримом пространстве согревает, дарит надежду и силу духа. И яркость света здесь не зависит от того, близко сейчас Олег или далеко.

Олег Борушко


 

Не плачь Одесса, хватит сердце рвать

И запираться в траур и угрюмость…

Таких не стыдно Богу отдавать,

Чтобы светло о нас Он смог подумать…

Коль слух остёр и коль намётан глаз

Сумеет Бог в свои седые годы

Среди фальшивок отыскать алмаз,

Алмаз души в глуши пустой породы.

Мы лучшего из лучших отдаём,

Чтоб там, вверху, в раю в ответном слове

Замолвил бы о городе своём

По-русски, по-еврейски и на мове.

Он правдолюб и он же правдоруб,

Познавший рак и боль второго мая.

Внерамочный, отбившийся от рук,

Из племени умеек и всезнаек.

Честь города, дотошный краевед,

Обиженным он был всегда опорой.

Наш Губарь, наш Олег, наш горний свет…

И вдоль и вширь исхоженный наш город.

*   *   *

Был Губарь щупл и бескрыл,

Такой себе посланник Божий.

Но как Одессу он хранил,

И как он лучшее в ней множил.

Таких не делают сейчас,

Такие нынче в дефиците.

И я прошу, молю я вас:

«При жизни Губарей, цените!»

При жизни должно, не потом

Одессу и её Олегов

Хранить, как душу, честь и дом,

Оберегая от набегов.

Евгений Голубенко

 К 80-летию начала Великой Отечественной Войны

Книга народной памяти

22 июня 2021 года мы будем отмечать трагическую дату в истории народа, а по сути, в истории каждой семьи, проживавшей 80 лет назад на территории СССР. Казалось бы, время лечит, уже четыре новых поколения пришли на землю, а боль не проходит, саднит.

Простенькие слова песенки Бориса Ковынева – «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началася война» – стали народными. Это уже потом – «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…». И встали, и победили. И вновь с песней – «мы за ценой не постоим…».

Великая война породила великую литературу. Виктор Некрасов написал «В окопах Сталинграда», Эммануил Казакевич «Звезду», Борис Полевой «Повесть о настоящем человеке», Василий Гроссман «За правое дело», Константин Симонов «Живые и мертвые», публицистика Ильи Эренбурга, стихи Константина Симонова и Александра Твардовского…

Читатель хотел получить мемуары. И этот читательский запрос, казалось, был удовлетворен. Чуть ли не все маршалы надиктовали свои воспоминания. Им помогали профессиональные журналисты, иногда даже писатели – важно даже не то, что имена этих «литературных негров» мы не знаем и не узнаем, а то, что мыслили военачальники дивизиями, полками, а человек, солдат, а жена солдата, а ребенок солдата были песчинками в этих рассуждениях о героизме, о подвиге, о славе…

Отгремели салюты. Помянули павших. И всех вместе, и каждый своих родных. Не оставляла мысль, что лакируем мы представление о той войне.

Часто цитируют сегодня интервью маршала Ивана Степановича Конева, где, не выдержав пафоса и патоки, он сказал, что думает о цене Победы.

Конечно – Победа была. Конечно – она выстрадана. Дорога к ней – боль и кровь.

Вот эту живую историю через десятки конкретных человеческих судеб лишь в последние два десятилетия начали создавать наши писатели. Для меня она открылась в «Блокадной книге» Даниила Гранина и Алеся Адамовича, затем в книге Светланы Алексиевич «У войны не женское лицо». И первая, и вторая построены, как многочисленные диалоги со свидетелями. Одних я мог бы считать свидетелями защиты, других – обвинения на так и не состоявшемся суде над всеми, кто развязал войну.

Чтобы читатель почувствовал, чем отличаются подобные свидетельства, приведу монолог одного из солдат Великой Отечественной Николая Никулина, воевавшего в Синявинских болотах, раненого-перераненого, но выжившего и написавшего собственноручно:

«…Я обратился, – пишет Никулин, – к бумаге, чтобы выскрести из закоулков памяти глубоко засевшую там мерзость, муть и свинство, чтобы освободиться от угнетавших меня воспоминаний…

…Война – самое большое свинство, которое когда-либо изобрел род человеческий, война всегда была подлостью, а армия, инструмент убийства, – орудием зла. Нет и не было войн справедливых, все они, как бы их ни оправдывали, – античеловечны…

…На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме. Приведу пример. Из высших сфер поступает приказ: взять высоту. Полк штурмует ее неделю за неделей, теряя множество людей в день. Пополнения идут беспрерывно, в людях дефицита нет. Но среди них опухшие дистрофики из Ленинграда, которым только что врачи приписали постельный режим и усиленное питание на три недели. Среди них дети 1926 года рождения, то есть пятнадцатилетние, не подлежащие призыву в армию… “Вперрред!!!” – и всё. Наконец какой-то солдат или лейтенант, командир взвода, или капитан, командир роты (что реже), видя это вопиющее безобразие, восклицает: «Нельзя же гробить людей! Там же, на высоте, бетонный дот! А у нас лишь 76-миллиметровая пушчонка! Она его не пробьет!»… Сразу же подключается политрук, особист и трибунал. Один из стукачей, которых полно в каждом подразделении, свидетельствует: «Да, в присутствии солдат усомнился в нашей победе». Тотчас же заполняют уже готовый бланк, куда надо только вписать фамилию – и готово: «Расстрелять перед строем!» или «Отправить в штрафную роту!» – что то же самое. Так гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом люди. А остальные – «Вперрред, в атаку! Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!». А немцы врылись в землю, создав целый лабиринт траншей и укрытий. Поди их достань! Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат. Надо думать, эта селекция русского народа – бомба замедленного действия: она взорвется через несколько поколений, в XXI или XXII веке, когда отобранная и взлелеянная большевиками масса подонков породит новые поколения себе подобных…»

Гордился ли настоящий интеллигент Николай Никулин, что мы победили в войне? Безусловно. Но знал, чувствовал, что потери были безмерны. И приходил к единственному выводу, что всякая война – свинство.

И вот подобная по значимости книга родилась в нашем городе, на материале и Одессы, и всей Украины. В издательстве «Черноморье» ко Дню освобождения Одессы вышла из печати документально-публицистическая книга Виктории Коритнянской «Истории, которые останутся с нами…». В ней несколько сот монологов, записанных писательницей, разговаривающей и с участниками войны, и с «детьми войны», и с «внуками войны». Пытающейся понять, что осталось в памяти этих людей про ту, вроде бы уже далекую, но незабываемую войну.

Сто лет назад была Первая мировая. Что мы помним? Ничего! А Великая Отечественная так глубоко перепахала саму жизнь, что кровоточит и сегодня.

У Виктории Коритнянской уже были предшественники. Но все равно каждая следующая попытка собрать такую книгу – ходьба по минному полю: тревожишь души людей, оказываешься вовлеченной не в одну биографию, а в народную жизнь. Для такой работы нужно обостренное чувство сопереживания и музыкальный слух, чтобы запечатлеть интонацию каждого собеседника.

Виктория Коритнянская, сотрудник реставрационных мастерских, пришла лет пять назад в студию «Зеленая лампа» при Всемирном клубе одесситов, показав несколько коротких рассказов. Они подкупали искренностью чувств, нежностью к своим героям. А потом Виктория принесла короткую повесть «У смерти за пазухой». И я поверил, что писатель состоялся, что это литература. Мы опубликовали ее повесть в сборнике прозы студийцев «Пока Бог улыбается». И ждали.

И вот новая – большая книга. Не парадное описание войны, подвигов и фанфар, а сострадание к тем, кого покалечила война, боль, боль, боль…

В этой книге нет пафоса. Но есть осознанная цель – показать немыслимость войны, разрушающей в человеке человека. Чтобы вы представляли, о чем я рассказываю, вот маленькие фрагменты больших историй, выхваченные как бы увеличительным стеклом из более чем 500-страничной книги.

Жанна, г. Одесса:
– Я до сих вспоминаю с ужасом… Помню, как каждый день слушали по радио Левитана. А он говорил: «Такой-то город сдан, такой-то город взят…».
И все взрослые начинали плакать, и мы, дети, жались к мамам и бабушкам и тоже плакали…
Помню, как в бомбоубежище мама прижимала меня к животу и руками зажимала мне уши, чтобы я не слышала шума, свиста снарядов…
Помню, как после бомбежки мы первым делом бежали к нашему дому, смотреть, целый он или нет… Это было так страшно, остаться без дома…

Галина, г. Одесса:
…Папу моего Спиридона Андреевича расстреляли в 44-м. Дома расстреляли, у нас на глазах… Пришел офицер с бляхой такой на груди, СС, наверное, с пистолетом, – и прямо к чердаку: «Лестницу дай!». Мы ему лестницу не дали, конечно, стали кричать… Мама кричит, я с сестрой кричу, просим: «Не трогайте папу!». А он тогда, у нас возле курятника пристроечка такая была, будочка небольшая, вылез на ту пристроечку и через окошко чердачное убил папу… Два раза попал ему в голову, одна пуля через щеку назад вышла, а вторая так вроде сбоку, от уха до уха…

Алла, г. Балта, Одесская обл.:
…А дальше немного, на нашей же улице, жил с семьей двоюродный брат бабушки, Федор. Он работал учителем, и 30 марта, на следующий день, как Балту освободили, случилась с его семьей трагедия. Жена его постирала и вывесила на улице белье, простыни, еще что-то, погода, видно, была хорошая, и летел немецкий самолет, и летчик, наверное, подумал, что там госпиталь, и сбросил на усадьбу три бомбы. Я помню эти воронки глубокие, эти ямы, где-то в двух метрах друг от друга… И Федор, его жена и дочка, и жены сестра родная погибли, а сын Федора Саша, ему тринадцать лет тогда было, побежал как раз, послали его в магазин за газетой, а когда вернулся – дома нет уже… Так их всех и похоронили рядышком, четыре могилы в ряд на кладбище стоят…

Николай, г. Одесса:
…Я помню освобождение Одессы. У нас в двери в наш полуподвал было стеклышко, и оно было плохо закреплено. И ночью, где-то в полчетвертого утра – мы спали все в одной комнатке – вдруг колоссальный, оглушительный стук в дверь, и стеклышко это громко очень задребезжало. Мы проснулись все, конечно. Дедушка нас обнял: тогда же и партизаны ходили, и немцы, и румыны свирепствовали… Мы не знали, что нас ожидает… А потом зажгли все-таки свет, не помню, что там было, или свечечку, или лампу керосиновую, и увидели через это стеклышко зеленую каску и на ней большую красную звезду. И когда открыли, вошел солдатик. Уставший, они же там пробирались через эти лиманы… В плащ-палатке с ППШ, автомат у него висел на ремне… И мы от радости чуть не задавили этого солдатика в объятиях. А на следующий день, когда рассвело, во дворе творилось что-то невероятное… Люди пели и танцевали… Для нас это был День Победы!

Как видите, я взял разные монологи, про разные годы войны, на русском, на украинском языке, так, как люди говорили, так, как помнят, как рассказывают своим детям и внукам.

Мы поставили памятники в честь Победы, назвали улицы в память о героях, но все мемориалы мертвы без человеческого сострадания, без ненависти к войне. Поэтому эта книга нужна сегодня Одессе. Книга народной памяти.

Евгений Голубовский, журналист, культуролог.

«В книге «Истории, которые останутся с нами…» представлены более 70 очерков и историй-воспоминаний о Второй Мировой войне, рассказанных людьми разных возрастных категорий: очевидцами или участниками, представителями второго и третьего поколений, рожденных после войны. Среди поделившихся воспоминаниями было достаточно много людей возрастом 90 и более лет. Они, кроме уникальных историй о Второй мировой (пережитых на фронте, в оккупации и эвакуации, а также в плену и на принудительных работах в Германии), также рассказали о голоде в 1932-1933 и 1946-1947 гг.

География пережитых историй разнообразна. Наибольшее количество моих респондентов – жители Одессы и Одесской области. Но есть в книге и «живые» свидетельства представителей других населенных пунктов Украины: Киева, Львова, Свалявы, Луцка, Днепра, города Счастье Луганской обл., сел Полтавской, Николаевской, Черкасской, Харьковской областей.

Мне кажется, у меня получилась антивоенная книга. Истории в ней, словно пазлы, показывают войну во множестве ее проявлений. И каждый – а в книге есть истории украинцев, евреев, русских, татар и рома – пережил в эти годы боль и страдания, постоянный страх и голод…

Книга немаленькая – 540 страниц. Но это лишь капля в море для страны, где «трудно найти семью, где бы война не стала домашней историей».

Виктория Коритнянская.

 К 80-летию начала Великой Отечественной Войны

Воспоминание-боль моей мамочки…

017В 2021 году 14 мая в Украине на государственном уровне впервые отмечали «День памяти украинцев, которые спасали евреев во время Второй мировой войны». Действительно, нашей стране есть чем гордиться. По количеству Праведников народов мира Украина занимает четвертое место после Польши, Голландии и Франции. И это, заметим, только официальная статистика (данные музея «Яд-Вашем» от 01.01.2020 г.). На самом деле людей, спасавших в Украине евреев, гораздо больше… Имена их теперь, к сожалению, в силу разных причин вряд ли уже когда-нибудь будут увековечены на Горе Памяти в Иерусалиме. Супруги Петр и Любовь Радько и Анастасия Трофименко – из таких безызвестных…

Но 2021 год знаменателен не только этим. В июне исполняется 80 лет с начала Холокоста на территории бывшего СССР, трагедии унесшей более 2,5 миллионов жизней. А в октябре 1941 года началось «решение еврейского вопроса» в Одессе. С первых дней оккупации города евреи почувствовали на себе всю беспощадность новой власти. Период этот сегодня отмечен многочисленными местами скорби: в Одессе, Богдановке, Доманевке, Акмечетке, Мостовом, Лидиевке и других городах и селах на территории бывшего губернаторства Транснистрия, там установлены памятные знаки… Более двухсот тысяч евреев были уничтожены там во время войны только лишь потому, что они – евреи.

Первые колонны евреев в сторону Богдановки и Доманевки по так называемой Дороге смерти отправились из Одессы в конце октября. В дальнейшем, после образования гетто на Слободке, колонны евреев по Дороге смерти шли ежедневно1…

В одной из таких «октябрьских» колонн шла и мама Тамары Яковлевны Трофименко, Лидия Александровна Пиленко со своим первенцем Исааком. К сожалению, Лидия Александровна рассказывала дочери о тех страшных событиях мало – не хотела, да и боялась, наверное, ворошить прошлое. Но сохранились воспоминания Семена Штаркмана – в то время 12-летнего мальчишки, тянувшего на саночках в той же колонне младших братика и сестричку, и свидетельство 15-летней жительницы села, впоследствии Праведницы народов мира, Надежды Гнатюк. Некоторые подробности из жизни узников в Доманевском гетто, в частности, и приблизительную дату расстрела Лидии Александровны с сыном, мы знаем благодаря этим людям2. И, слава Богу, живы еще люди, помнящие имена спасителей мамы и брата Тамары Яковлевны: Петр Радько с женой Любой, рискуя жизнью, не только не выдали найденных в свинарнике беглецов, но и переправили их ночью к «надежной» знакомой – Анастасии Леонидовне Трофименко, которая прятала их у себя в доме на протяжении всей оккупации. Лучше историю своей мамы расскажет дочь. Это воспоминание-боль, которое без слез читать невозможно…


Тамара, г. Одесса:

– Я родилась после войны, после Победы, в 46-ом году, 15 мая. Но историю моей мамы могу рассказать. Это её воспоминание-боль… Они жили в Одессе, на Пироговской 5. В октябре 41-го года ее выгнали с грудным ребенком, моим старшим братиком Изей, из дома и этапом отправили в Доманевское гетто. Как она осталась жива, как пережила все и ребенка сохранила, до сих пор не понимаю… А ведь ее расстреливали… Спасла ее одна женщина – толкнула в яму еще до выстрела. А ночью на рассвете они выбрались из этой ямы… И мамочка вспоминала, как хватались, цеплялись пальцами за мерзлую, липкую от крови землю… Как разошлись потом с той женщиной в разные стороны, и она даже имени ее не спросила… Так всю жизнь и вспоминала – ТА женщина…

Мама тогда пошла в село. И у крайнего двора зашла в сарай… А может, это был свинарник. В том сарае – поросенок, а в корыте у него – недоеденный кабачок… Мама съела тот кабачок и легла, прижалась с ребеночком к поросенку, чтобы согреться… В эту грязь легла, представляете? А утром зашел в сарай хозяин. И мамочка вскочила, стала просить:

– Не выдавайте! Христом Богом молю, дяденька, не выдавайте!

И тот в ответ, чуть не плача:

– Господи, дівчина, як же це? Як же? Нас же всіх постріляють… В мене ж в самого троє дітей і мати старенька…

А потом ночью отвел ее к бабушке Насте, та жила на соседней улице, вроде как на краю села (на улице Радянській), и у нее было четверо детей… Понимаете, легче было их там спрятать… И маму там переодели, повесили ей на шею крестик, и стала она не Лия Пиллер, а Лида Пиленко. А Изя стал Толя, но это уже потом… Его называли, как девочку, потому что, мама рассказывала, одевали его в платьишко байковое и косыночкой, так низенько, личико завязывали, чтобы не видно было, что это мальчик… А если немцы или румыны во двор заходили, мама с братиком быстро на печку или куда там ложилась и сверху тряпьем укрывалась. И бабушку, если спрашивали: «Кто такие?», она: «Больные тифом…», – отвечала…

Жили они в постоянном страхе… Все время боялись, что кто-то узнает и сдаст… А однажды… Зашел в хату румын. Посмотрел, Наташа – старшая дочка бабушки Насти, стояла, Изя, он же тоже, как девочка, в платьице и платочком повязанный, Ганночка – самая младшая и Леня с Яшей – сыновья…

– Когда это ты столько детей нарожать успела? Что, девки одни? – спросил.

– Нет. Вон, два сына, – бабушка отвечает.

А Ганночка красивая была… Волосы у нее были густые-густые…

И румын тот вдруг схватил Ганночку, выскочил из хаты и… побежал огородами… Подняли, конечно, крик, догнали его, девочку забрали… А он плакал потом:

– У меня, – говорил, – дочка дома осталась такая же. Я ничего б ей не сделал… Я б ее не обидел… Я только посидеть с ней хотел…

И все люди вокруг, кто стоял и слушал, тоже плакали…

Дожили мамочка с братиком до Победы… Спасли их люди… А муж, отец Изи не дожил… Звали его Овсей Исаакович, фамилия – Горенман. Он был старше мамы на шестнадцать лет.

Мама моя родилась в 1918 году, в селе, в Херсонской области. И папа мамин, мой дедушка, был рассержен: он сына хотел, а тут – девочка! И не забирал бабушку с мамой из роддома, пока та сама не вернулась. Пришла домой, зашла в сарай и отравилась крысиным ядом. Дедушка, конечно, себя очень корил и простить себе не мог, но жизнь, она же продолжалась… Маму вскоре отдали в детдом, дедушка несколько раз женился, но ни одна из его жен не хотела принимать сироту, и мама до семнадцати лет «кочевала» по интернатам, потом поступила в кредитно-экономический техникум в Одессе. И там на нее обратил внимание Овсей Исаакович. Он преподавал в техникуме математику, и мама, худенькая, маленькая, с густыми длинными косами и скромной улыбкой, ему понравилась. Мамочка была плохо одета, и однажды он подошел к ней и сказал:

– Приходите к нам домой, мама подберет вам что-нибудь из одежды…

И мамочка пошла. А потом ее пригласили на праздник, затем еще по какому-то поводу, и так они стали дружить и общаться. В 40-м году, в ЗАГСе возле Оперного, поженились, а 3 января 1941 года у них родился сыночек Изя, Исаак. Жили хорошо. В доме на Пироговской, 5, я говорила уже, была у них хорошая, прекрасно обставленная квартира… Пока… Не началась война… Я не знаю, почему они остались в Одессе… Овсей, муж мамочки, наверное, пошел в ополчение… Он служил в порту, в противоздушной обороне, и днем, 15 октября, когда последние советские войска покидали Одессу, прислал мамочке записку, что они оставляют город, но взять ее с сыном он, увы, не может… Что случилось дальше с Овсеем, мы не знаем… Потом, когда братик вырос, он пытался найти о нем хоть что-то, но нет… Пропал человек, бесследно пропал3…

А мама с 6-месячным Изей осталась в квартире. Вскоре к ним, как зверь, ворвался румынский жандарм. Он выстрелил вверх по красивой, из хрустального стекла, люстре. Стекло полетело вниз, мама, прижимая к себе сына, закричала. И румын… увидел у нее во рту золотой зуб. Он тут же достал из кармана маленькие ножнички с загнутыми кончиками и показал, чтобы мама сняла коронку. Мама тут же сняла, отдала ее румыну, а тот что-то закричал, ударил ее и выгнал из дома. Выгнал раздетой, не разрешил ничего взять с собой…

После этого мамочка с Изей попала в колонну, которая шла на Сортировочную… Как она там очутилась? Может, ее арестовали? Не знаю… Потом, мама уже рассказывала, их гнали в Доманевку… Два румына и немцы-колонисты… Где-то 500 евреев было в этой колонне… Тех, кто отставал или не мог идти, расстреливали по дороге…Шел конец октября, и было уже холодно… А мамочка была совершенно раздетая, и мой братик тоже… Когда колонна шла через какие-то деревни, люди бросали им кусочки хлеба, картошку, что-то из одежды… И однажды… Одна женщина бросила валенки… Мама словила один и опустила в него Изю и так и несла всю дорогу, в валенке… У мамы от всего этого ужаса, голода и холода не было молока, и она давала Изе сосать губы… От этого у мальчика был кровяной понос. А у мамочки вместо губ была сплошная рана…

Три дня шли они из Березовки в Доманевку. А когда пришли, их разместили в клубе (размещавшемся в здании бывшей синагоги), и там они находились... А в ноябре 41-го года жандармы и полицай Петр Кузниченко повели мамочку с Изей вместе с другими евреями на расстрел. Там недалеко, на горке, рядом с колхозной овчарней, были вырыты большие силосные ямы. И их расстреляли, но женщина, ТА женщина спасла их… Так удачно все сложилось… Немцы потом, в самом конце стреляли сверху, добивали раненых, но мама с братиком лежала под убитыми, и их не задело… И мамочка всю жизнь с ужасом и страшной болью вспоминала, как лежала на убитых, мокрых от крови телах… Как зажимала рукой Изе рот, чтобы тот не заплакал…

Такая вот история… Такая боль… Мамочки не стало в 83-ем году. Она всю жизнь проработала в Доманевке, главным бухгалтером на Маслосырзаводе… В Одессу так и не вернулась – все чего-то боялась… Вышла замуж потом за украинца, за моего папу, Трофименко Якова, сына бабушки Насти, родила еще двух детей: Леню и меня…

Папа мой 27-го года. Ему, когда началась война было четырнадцать лет. Немцы, как пришли, забрали его в трудармию, и он в Румынии рыл окопы. Во время бомбежки ему в ногу попал осколок, и он долго болел… После войны папа вернулся домой, и они с мамой поженились… Мамочка как-то, еще в селе румыны стояли, сказала бабушке:

– Кто меня, нищую еврейку с ребенком возьмет? Не будет у меня уже больше ни мужа, ни детей…

А та ей ответила:

– Возьмут, вот увидишь! И девочку родишь. Родится она у тебя в середине года, в середине месяца, среди недели, в середине дня.

И действительно, в 46-ом я родилась, в мае, 15 числа, в среду, в три часа дня…

1. Массовые облавы на евреев начались в Одессе после взрыва комендатуры на улице Маразлиевской, 22 октября. В течение последующих дней евреев выгоняли из квартир и колоннами гнали в одесскую тюрьму и местам «акций». Боровой С.Я. в рукописи «Гибель еврейского населения Одессы во время фашисткой оккупации» писал: «Во второй половине дня 23 октября евреев начали тысячами сгонять в тюрьму». 24 октября: «Десятки тысяч евреев – мужчин, женщин, стариков, детей – сгонялись под конвоем в тюрьму и двигались «добровольно», вдоль увешанных трупами улиц в Дальник, подгоняемые полицейскими. Больные, слабые, калеки, не выдерживающие темпа движения, пристреливались тут же на месте. Весь длинный путь к тюрьме и Дальнику был усеян мертвецами. Конвоиры по дороге грабили обреченных на гибель людей. Тысячи людей, следуя мимо первого и второго еврейского кладбища, вливались во двор старой Одесской тюрьмы, за ними закрывались ворота. Другой поток, двигаясь через Молдаванку и бесконечно длинную Дальницкую улицу, шел на Дальник».

2. В очерке использованы воспоминания С. Штаркмана и Н. Гнатюк, опубликованные в книгах «Дорога смерти» (Одесса, 2003 г.) и «Боль сквозь годы» (Одесса, 2005 г.), а также данные из книги «Праведники народов мира. Праведники Украины, спасители: Николаевская обл.» (Николаев, 2016 г.).

3. В Обобщенном банке данных «Мемориал» обнаружены сведения о пропавшем без вести Гореман Овсее Исааковиче, родившемся в 1906 г. в селе Ободовка Винницкой обл. Овсей Исаакович был призван в РККА в Кагановичском р-не (от авт. – в настоящее время Приморский р-н) г. Одессы в июне 1941 г. Красноармеец, солдат, член ВКП /б/. Пропал без вести (данные из списка уточняющего потери за июнь 1944 г.). В графе «Родственники» указана сестра, Гореман Ида Исааковна, проживающая по адресу: г. Одесса, Каретный переулок 29/16. Часть сведений о О.И. Горемане приведена также в «Книге Памяти воинов-евреев, павших в боях с нацизмом. 1941-1945 гг.», Т.1, 1994 г.

Виктория Коритнянская.

«Театр в фотообъективе»

«Важно быть не ремесленником-фотографом, а художником»

«Фотография – не случайность, она – носитель идеи».
Ансел Адамс (1902 – 1984, американский фотограф)

Юрий Литвиненко. «В небеса» Анастасия Агаркова. «Тайна Макропулоса»

В XIX веке возможность с помощью фотоаппарата точно отобразить объекты действительности потрясали человеческое воображение. Феномен фотографии был предметом интереса философов и культурологов на протяжении всего своего существования. О нём писали В. Беньямин, Р. Барт, Ж. Бодрийяр… И в XXI веке ему посвящено множество статей и научных монографий. Почему фотография до сих пор остается настолько притягательной? Может, потому, что из всех видов изобразительного искусства, фотография ближе всего к живописи?

Не секрет, что многие знаменитые художники (Ян Вермейер, Диего Веласкес) писали свои картины с помощью камеры-обскура, прародительницы фотокамеры. А художник-импрессионист Эдгар Дега свою знаменитую картину «Голубые танцовщицы» рисовал с фотографий, которые были сделаны им собственноручно. Причем, он пользовался устаревшей камерой, с большой выдержкой, заставляя своих натурщиц долго позировать, несмотря на то, что к тому времени была доступна уже более совершенная техника. К фотографии Дега относился как к инструменту исследования человека, неуловимых глазом движений танцовщиц.

Что исследует современный театральный фотохудожник, попытались выяснить организаторы Международного конкурса театральной фотографии «Театр в фотообъективе». Отрадно, что данный конкурс родился именно в Одессе, где еще в 1840-х годах начал работать первый фотографический кабинет. В то время фотографы были еще и художниками: им приходилось ретушировать снимки, доводя их до совершенства.

Насколько совершенными могут быть современные фотографии с помощью одной только фотокамеры, решали члены Международного Экспертного совета в составе известных фотохудожников и фотографов: Юрия Мечитова (Тбилиси, Грузия) – легендарного грузинского фотографа, автора книги-фотоальбома «Сергей Параджанов. Хроника диалога»; Нины Аловерт (Нью-Джерси, США) – мастера балетной фотографии и театрального критика, автора и дизайнера книг и альбомов, посвященных балетному искусству и артистам балета; Елены Вильт (Таллинн, Эстония) – фотохудожника, театральный фотографа; Сергея Ждановича (Минск, Беларусь) – фотографа, художника; Изи Шлосбергса (Мэриленд, США) – художника, писателя, философа, основателя творческого союза «Shiva-club»; Елены Мартынюк (Одесса, Украина) – заслуженного фотохудожника Международной федерации фотоискусства, члена Европейского союза профессиональных фотохудожников; Макинде Аденирана (Абеокут, Нигерия) – драматурга, режиссера, председателя Национальной ассоциации нигерийского театрального искусства (NANTAP Lagos state); Ариэля Сесилио Лемуса (Гавана, Куба) – фотожурналиста; Йована Видаковича (Требинье, Босния и Герцеговина) – фотографа, участника и победителя предыдущих конкурсов; Реза Мозафари Манеша (Иран, Тегеран) – фотографа, участника и победителя предыдущего конкурса.

В этом Конкурсе участвовали профессионалы и любители театра (аниматоры) из Беларуси, Великобритании, Боснии и Герцеговины, Греции, Грузии, Израиля, Ирана, Индии, Казахстана, Канады, Кубы, Литвы, Нигерии, Польши, России, Сербии, Словении, Украины, Эстонии.

Украину представили фотографы из Днепра, Киева, Львова, Мариуполя, Николаева, Харькова, Хмельницкого, Кривого Рога и, конечно, Одессы (Анастасия Агаркова, Ирина Рогава, Юрий Литвиненко, Екатерина Соколова, Юлия Кондратенко, Владислав Золин).

Юрий Литвиненко. «Красные танцы» Ирина Рогава. Портрет Наталии Бузько

Ирина Рогава. «Собачье сердце» Владислав Золин. «Ромео и Джульетта»

По итогам Международного театрального фотоконкурса «Театр в фотообъективе-2021» Международное жюри выбрало 174 фотографии в пяти категориях: АРТ, ПОРТРЕТ, ОПЕН и ДВИЖЕНИЕ в ИСКУССТВЕ, РЕТРО, а также (по итогам онлайн-голосования на странице проекта) были определены Призы зрительского голосования. Кроме того, были учреждены Специальный приз жюри и Специальный приз Организаторов Конкурса.

Эксперт международного фотоконкурса, одесситка, Елена Мартынюк отмечает, что «важно быть не ремесленником-фотографом, а художником».

Также считает и эксперт из Таллинна Елена Вильт: «Для фотохудожника, желающего освоить специфику работы с театральным пространством, так же, как и для всех занимающихся фотоискусством и работающих в контексте создания художественного образа, образование в сфере культуры и искусства нужно обязательно. Причем, непременно в сочетании с хорошей подготовкой по классическому рисунку. А сама способность свободно ориентироваться в классической и современной живописи, музыке и других видах искусства должна стать для фотохудожника нормой, образом жизни. Это необходимо как для сохранения высокого качества создаваемого им художественного образа (что в итоге напрямую влияет на информационную грамотность населения в целом), так и для становления настоящего и признанного мастера фотографического искусства».

Так что изменилось? Какую ценность имеют работы именно театральных фотохудожников? Насколько они перекликаются с тем, что оставили для потомков художники? На эти вопросы вы можете ответить сами, если посетите онлайн-выставку театральных фотографий Конкурса.

Юрий Литвиненко. «Оркестровый самурай» Ирина Рогава. «4D Pridurki» Анастасия Агаркова. Портрет Ольги Кононцевой.

Категория ОПЕН среди аматоров

III место – Владислав Золин (Одесса) – «Ромео и Джульетта» в постановке Одесского ТЮЗа.

АРТ категория среди профессионалов

III место – Юрий Литвиненко (Одесса) – «В небеса» (Наталья Куш, Сергей Доценко, Одесский оперный театр).

Специальный приз организаторов – Анастасия Агаркова (Одесса) – Одесский академический театр им. Михаила Водяного. Спектакль «Тайна Макропулоса» режиссер-постановщик Владимир Подгородинский (заслуженный деятель искусств России). На фото: Владимир Кондратьев (заслуженный артист Украины).

Специальный приз организаторов – Ирина Рогава (Одесса) – Спектакль «4D Pridurki», «Дом клоунов», Одесса, режиссер Олег Савченко.

Категория ПОРТРЕТ среди профессионалов

II место – Ирина Рогава (Одесса) – заслуженная артистка Украины Наталия Бузько. «Дом клоунов», Одесса.

Приз зрительских симпатий – Анастасия Агаркова (Одесса) – Одесский академический театр музкомедии им. Михаила Водяного. Спектакль «Моисей», режиссер-постановщик Владимир Подгородинский (заслуженный деятель искусств России). На фото: Ольга Кононцева.

Категория ОПЕН среди профессионалов

III место – Юрий Литвиненко (Одесса) – «Оркестровый самурай» (дирижер Хирофуми Йошида, Одесский оперный)

Специальный приз жюри – Ирина Рогава (Одесса) – Одесский Украинский музыкально-драматический театр им. В. Василько. Спектакль «Собачье сердце», режисcер-постановщик Максим Голенко.

КАТЕГОРИЯ ДВИЖЕНИЕ в ИСКУССТВЕ среди профессионалов

III место – Юрий Литвиненко (Одесса) – Красные танцы (Мария Рязанцева, Одесский оперный).

Талант созидать

Каково это – в наше время, в нашей стране заниматься банковским делом и быть успешным в этой сфере? С этого вопроса началась наша беседа с Вадимом Викторовичем.

– Заниматься банковским делом никогда не было легко. Это сложная профессия. Нужно быть экономистом, финансистом, психологом, то есть, иметь спектр знаний во многих отраслях. Кроме того, что банкир обслуживает клиентов, выдает кредиты, принимает депозиты, одна из главных задач – правильная помощь и консультации клиентов. Это та основная сила, которая отличает нас от других банков. Мы содействовали созданию бизнесов в нашей стране, дали нужное направление и защиту, помогли им развиться и правильно решить конфликты. Именно поэтому банку «Восток» за короткий период удалось стать прибыльным и войти в 20-ку крупнейших банков. Конечно, во многом, благодаря авторитету моего партнера Владимира Костельмана и той команде, которая работает со мной уже больше 20 лет. Формула успеха – это большой труд, авторитет, знание, молодость и любовь к своему делу.

– Сегодня, однако, можно наблюдать, как одни банки закрываются, другие сокращают свои отделения. С чем это связано?

– На наших глазах меняется мир, все переходят на современные технологии. Отпала необходимость в больших операционных залах, инкассациях, кассах. Сегодня банк может поместиться в телефоне. Тут важно идти в ногу со временем. И тот, кто изначально правильно укладывал фундамент, не нуждается в больших сокращениях. Правильный банкир никогда не раздувает свою команду.

Конечно, никто не ожидал Ковида и его последствий, но было понятно, что что-то произойдет. Теперь понятно, что это будет продолжаться минимум 2-3 года. Но банкир должен всегда ожидать худшего, анализировать все риски и выстраивать соответствующую стратегию. Поэтому сейчас очень модная профессия – рисковики.

Мы изначально были рисковиками, анализируя и собственные риски, и риски своих клиентов. И этот прагматичный подход дает нам возможность развиваться. Другим плохо, а мы – растем. Мы научены горьким опытом кризисов 1994, 1998, 2004, 2008… Трудно сказать, когда у нас не было кризисов. И мы их прошли с высоко поднятой головой, не подводя клиентов, партнеров, и продолжаем идти дальше.

– Вы знали, кем станете, будучи выпускником Экономического университета? Кто для вас являлся примером?

– В юности я прочитал роман Т.Драйзера «Финансист», это дало мне толчок. В банковском деле мне импонирует творческая составляющая. Можно создавать новые рабочие места, менять и улучшать инфраструктуру, осуществлять инвестиции.

Банкиров обычно считают строгими, жесткими, они у кого-то что-то забирают. По этой причине мы никогда не осуществляли кредитование физических лиц, которое закончилось трагедиями и для многих банков, и для людей. Были единичные случаи, когда мы забирали залог. Мы всегда стоим рядом с клиентами, даже если у них возникла проблема, мы стараемся найти выход из сложившейся ситуации. И наши клиенты это ценят.

Девять лет назад, когда мы запустили «Восток», он был самым маленьким банком в Украине. Рынок был весь поделен. Никто не верил, что может быть создан новый банк, и к нему придут клиенты. А теперь ежедневно в наш банк приходят новые клиенты, потому что они находят здесь то, чего нет в других банках: длительные, надежные отношения, понимающую команду. Очень важно, что мы не ставим задачу «прибыль любой ценой». Мне важней репутация. Я надеюсь, что однажды мои сыновья унаследуют этот бизнес, и я не хочу вместе с банком передать им негативное отношение людей.

– Вадим Викторович, вы стали депутатом городского совета. В чем вы видите свои задачи? Что бы вам хотелось изменить к лучшему?

– Я – коренной одессит и понимаю, что современный кризис привел к тому, что городам живется очень сложно. Бюджеты маленькие, вызовы колоссальные, огромное количество коррупционных проблем и конфликтов. Мы пытаемся с этим справиться. Сотрудничаем с волонтерскими организациями. Мы поддерживаем волонтеров «Корпорации монстров», Катю Ножевникову и ее команду, помогаем в закупке медикаментов в период пандемии. Мое глубокое убеждение: помочь вытянуть из проблем современный город может культура. И я надеюсь реализовать свою идею. Я рад, что на сессии горсовета коллеги поддержали меня в вопросе финансирования трех культурных мероприятий города. Это фестивали «Одесса Classic», «Золотые скрипки Одессы», «Осенние сезоны» Хобарта Эрла. Образование, туризм и культура – вот три «кита», на которых мы выстоим. Современный город – это город развитой культуры, в противном случае, он будет умирать. Одесса будет жить, если будет приток инвестиций, Один из главных культурных проектов, который я веду, – это Музей современного искусства Одессы, который был создан на основе коллекции Михаила Кнобеля. С недавних пор я занимаюсь концепцией нового проекта – арт-кластера «Одесский Дом Художников». Изобразительное искусство, видеоарт, музыка, поэзия, кино – объединятся общей культурной институцией, связывающей Одессу с Европой. Кластер привлечет в город именитых художников, скульпторов и артистов со всего мира. Каждое воскресенье там будут устраивать выставки-общения с художниками. А в 50 мастерских смогут работать рядом именитые мастера и талантливые дебютанты. В выходные дни эти мастерские будут превращаться в выставочное пространство. В ОДХ мы планируем создавать до 250 событий в год. Одесский дом художников, надеюсь, будет являться новым культурным магнитом. Мы нашли для него хорошую локацию – Одесский завод шампанских вин. И это позволит уберечь от застройки территорию на Французском бульваре и сохранить историческое здание. Кому это может казаться сейчас невероятным. Но 12 лет назад многие тоже не верили, что старинный особняк на Белинского/Леонтовича будет сохранен и восстановлен, а город получит Музей современного искусства. Мы восстановили и особняк, и парк. Теперь музей активно развивается, его посещают тысячи людей и знают во всем мире.

Я рад, что мы вместе с моими друзьями и партнерами двигаем меценатство и благотворительность в нашем городе.

– Насколько новый проект «Дом художника» будет финансово оправдан?

– На культуре прибыль не получишь, все вложения в культуру стартово убыточны. Дом художников не планируется как прибыльная институция. Но культура приносит огромное количество косвенных плюсов. Скажу по своему опыту: я первый поддержал фестиваль «Одесса Classic», теперь другие компании борются за то, чтобы поддержать этот проект. Поначалу все трудно. Помню, как запускался проект Игоря Покровского «Золотые скрипки Одессы», как начинал приехавший молодым юношей Хобарт Эрл и стал знаменитым дирижером, как начинал украшать город своими арт-объектами Михаил Рева, ныне известный скульптор.

Это все работает на имидж города. И сложный энергоемкий проект Дом художников может стать объединяющим звеном.

– Несомненна ваша заслуга и в том, что с недавних пор работы одесских художников заняли почетное место в Центре Помпиду в Париже. Как вы видите дальнейшую популяризацию украинского искусства?

– То, что произошло, стало ключевым моментом в развитии отечественного искусства. Группа украинских коллекционеров из Харькова, Львова, Киева, Одессы без участия государства осуществили этот важный шаг. Впервые институция мирового уровня ввела отдельную коллекцию произведений Украины. Отбор работ принадлежал французским экспертам. Это заслуженное признание украинских художников и украинской культуры музеем мирового уровня. И мне кажется, не все еще поняли значимость данного события. Теперь ждем глобальную выставку, которая будет представлена в Центре Ж.Помпиду.

– Наряду с изобразительным искусством, вы целенаправленно много лет поддерживаете другие сферы культурной жизни Одессы. Как появилась идея заняться благотворительностью?

– Это заслуга не моя, а моих родителей. Так меня воспитали папа с мамой, бабушки и дедушки. Мой отец, к сожалению, рано умер. Но за свою короткую жизнь он много сделал, чтобы продвинуть наш город, создать интеллектуальную элиту Одессы. Мама была учительницей музыки. Бабушка Елена Владимировна Поплавская преподавала в Грековке. Они с дедом Яковом Моисеевичем Мороховским были в числе основателей научной секции «Одессика» Дома ученых. Такой была среда, в которой я рос. Мы жили бедно, в коммуналке, но у нас висели картины, стояло пианино, было много книг.

С возрастом пришло понимание, что меценатство, так присущее Одессе, практически исчезло. Должен был кто-то продолжить. И мама создала благотворительный фонд милосердия памяти отца, этот фонд занимается больными детьми, оказывает помощь больницами. Когда в середине 90-х я начал зарабатывать, тоже стал помогать. Это вылилось в понимание роли культуры в развитии современного города. Я создал Интеллектуальный клуб «Эрудит» им. В.Я Мороховского, теперь – Институт развития Одессы.

Безусловно, большую помощь оказывает банк, ведь у меня таких, как у банка, возможностей нет. Я рад, что мои близкие друзья: Егор Гребенников, Андрей Ставницер и другие, поддержали меня в деле меценатства и тоже двигают наш город вперед. И Музей современного искусства, и Шахматный клуб, и клуб «Что? Где? Когда?», и Всемирный клуб одесситов – хорошие примеры поддержки общественных организаций для города. Думаю, таким положительным примером будет Дом художников, который я хочу создать.

Каждый год появляются новые шахматисты, музыканты, художники.

Сегодня в Одессе прекрасные фестивали музыки. Теперь Одесса получила отличный скрипичный конкурс под руководством Андрея Мурзы и Алексея Семененко, и мы с радостью стали его генеральным спонсором. Это большое событие для города.

Но чтобы город стал современным культурным и туристическим центром, нужна поддержка всего бизнеса, предпринимателей. Это путь спасения нашего города. Одна из трагедий, которая происходит в нашем городе, в том, что уходят знаковые люди.

Я имел честь хорошо знать Михаила Михайловича Жванецкого, не раз слушал, как он читает свои произведения, и на сцене, и у него дома. Считаю, что это колоссальная потеря для Одессы и, к сожалению, не вижу сегодня, кто может его заменить. Я хорошо знал Бориса Литвака, Владимира Филипчука. На таких людях-гигантах Одесса всегда поднималась, выделялась. Если им не будет замены, не будет той Одессы, какую мы знаем и помним. Одесса всегда выгодно отличалась, не Мишкой-Япончиком, а Исааком Бабелем и Юрием Олешей, Валентином Катаевыми и Верой Инбер, Олегом Соколовым и Теофилом Фраерманом. А сегодня туристы, приезжающие в наш город на экскурсию, выбирают не литературную Одессу, а бандитскую Одессу.

– В июне у вас красивый юбилей – 50 лет. Не могу не спросить о ваших планах.

– В ближайших планах: проведение фестивалей, о которых я упомянул, открытие в Музее современного искусства выставки моей личной художественной коллекции, я всех на нее приглашаю. Это работа по созданию новой институции – Дома художников, развитие проекта – Институт развития Одессы. Конечно, моя основная задача – это развитие банка, корпорации. И самый мой главный план – это чтобы была здорова моя семья: мама, теща и тесть, мои трое детей, моя жена, которая помогает мне во всех вопросах и, конечно, я сам.

А еще хочется, чтобы в Одессе снова стало больше улыбок. Чтобы наш город, который много потерял в последнее время и, к сожалению, очень мало нашел, стал лучше и краше.

Беседовала Наталья Бржестовская.

 К 80-летию начала Великой Отечественной Войны

За солью

Продолжая смеяться, румын вскинул винтовку, дуло оказалось на уровне Зинкиного живота. В животе стало холодно и очень просторно…

Когда фашисты пришли на юг Украины, они передали союзникам-румынам большой кусок нашей земли вместе с Одессой. Те завели в городе оперетку.

«Да, это вам не немецкая оккупация», − говорили между собой обыватели.

Забирали евреев. «Пока − евреев», – комментировал одноногий сапожник дядя Сема, сидевший на низенькой скамеечке у флигеля.

Показывали кино: шли красивые немецкие фильмы из мирной жизни…

Заживо сожгли тысячи людей. Но это «аж где», на Люстдорфской дороге, «за партизан», − объяснял кому-то дядя Сема.

Открылись школы. Зинкина школа стала гимназией, мама отправила туда младшую дочку.

Зинкен – так иронично, на немецкий манер, звала ее старшая сестра (та в отместку была«Ларкен») – выдержала ровно один день. Забросила ранец под кровать и с вызовом сказала:

− Не пойду я туда больше! Там Закон Божий читают. Хотела я батюшке объяснить, что никакого бога нет…

− Не понял? – хмыкнула Ларкен.

− Куда, из класса выгнал! Темный какой-то…

Зинкен была пионерка и атеистка, как все из первого советского поколения. Где ж ей было знать, что ее отец, дед и прадед закончили в свое время семинарию?

Про гимназию дома больше не заговаривали, зато дали Зине два серьезных поручения: стирать на море белье и добывать в санатории соль. Мыло и соль были на вес золота.

Первое поручение Зинкен любила. Они собирали с соседской Шуркой таз рубашек, маек, платьев − один на двоих − и тащили в Отраду. Почти скатившись вниз по крутому склону (если что и вывалят в пыли – все равно ж стирать!), по белому сухому песку торопились к морю.

Море тихое-тихое, не штормит. Можно носиться друг за другом по берегу. Белье подождет!

Вволю набегавшись, подружки вспоминали о нестиранном белье и, набрав красной жирной глины, от души мазали его и терли. Полоскание, отжимание, долгая дорога наверх, «раздел имущества» во дворе.Шурка ныряла впарадную, Зинкен, нагруженная тазом, сворачивала к флигелю.

Не то хождение за солью. Туда не побежишь вприпрыжку. Жорка принес весть, что в Лермонтовке есть соль. Целая гора у самого входа!

− Брешешь!– ахнули девчонки.

− Та шоб у меня батька с войны не вернулся! − вскинул руку в салюте Жорка (пионеры не «божатся»).

Вечером послали «разведку» к высокой ограде Лермонтовского санатория.

Соль была! Сверкала серебристой горкой совсем рядом с оградой. Часовой с винтовкой вышагивал рядом.

«Манлихер! Честное пионерское, Манлихер!»− горячо зашептал Васька. Виды оружия мальчишки знали назубок.

Да, соль была. И все равно что не было. А жидкий суп на пшонке–кукурузе по-одесски–без соли совсем не лезет в рот. Мама Жорика пробовала выпаривать морскую воду, на дне осталось немного соли. Едкая горечь забила и лук, и пшонку. Потом долго у всех болели животы. У Зинки мама врач, она сказала, что соль прямо из моря нельзя, ее еще нужно хорошенько очистить и обеззаразить.

Решили идти к Лермонтовке всем двором. Всех сразу не убьет. Про винтовку мамам, понятно дело, не сказали.

Стайка ребятишек приблизилась к калитке и несмело остановилась. Бойкий Васька и тот присмирел, выталкивая вперед Зинку: «Иди, проси, у тебя вид жалостный». Зинкен была не возрасту мала, худа, только и былона лице, что огромные темные глаза. И− бесценный Зинкин дар: они моментально наполнялись слезами.

Часовой настороженно обернулся.

− Дядичка, можно сольки взять, совсем чуточку? – зачастила Зинкен, молитвенно складывая ладоши. Глаза, конечно, на мокром месте.

− Сольки? – недоуменно повторил румын.

− Саре −соль по-вашему, − высунулся вперед умный Жорик, добавив для верности по-немецки. −Ну, цальтс…

− Юде? – ткнул часовой пальцем в темноглазую смуглую Зинку. Ее часто принимали за еврейку.

− Ни, рус! – диалог вел Жорик, все как языки проглотили.

− Гряка? – не поверил румын.

− Ну, пусть грека, − разрешил Жорка, тихонько подталкивая девочку в спину.

Румын милостиво разрешил Зинке набрать соли в маленький полотняный мешочек. И наставительно произнес, обращаясь ко всей ватаге:

− Давай порумб − саребери.

Дети не знали, что то за «порумб». Расшифровал незнакомое словцо дядя Сема, у него в Молдавии жила сестра:

− Та пшонки фашист захотел. Ну, вы даете – чумаки прямо! А шо, мой дед за солью в самый Крим ходил...

Зинкину соль честно поделили на всех – вышло по щепотке на брата. Взрослые собрали по чуланам осенние початки и снарядили ребят.

Кукурузы румын хотел много, соли давал мало – едва успели набрать. Кто прямо в карман ссыпал, кто в носовой платок.

Часовой был на месте и через несколько дней. Его словно забыли сменить. Ребята высыпали из мешка последние осенние початки. Румын поискал глазами и поманил Зинку. Та, обмирая, вышла вперед.

− Не порумб. Мамалига! Мамалига давай − саре бери.

А пшонку назад не отдал. Не солоно хлебавши поплелись новоявленные чумаки домой.

На другой день весь двор– у кого еще оставалась кукурузная мука − варили мамалыгу. Горячее золотистое варево слили в один казанок. У тети Мани нашлась ложка постного масла – сдобрить кашу. Еще теплый казанок понесли в Лермонтовку. Румын как ждал их.

Тут же достал ложку. Ел, сопел, урча от удовольствия, ястребиным оком успевая следить, кто сколько соли насыпал. Ленивым криком отгонял тех, кто «перебрал».

–Во жрет румын, шоб он был здоров! – ворчали мальчишки и снова, отдуваясь, тащили в санаторий полный казанок.

Румын при виде их не двинулся с места:

– Не мамалига –плачинда давай! Плачинда, бринза давай–саребери.

Зинкен знала, что кукурузная мука у них последняя− мама высыпала всю до щепотки. Отдала муку и Васькина мать, потерявшая кормильца еще в июле, не лучше дела у других ребят. А плацинда (по-румынски плачинда) просит муки и масла, соли и сахара, яиц…А с брынзой– еще и творога, зелени. Забытые довоенные продукты… Тетя Инна пекла как-то плацинды давно… еще в прошлой жизни.

Зинка не заметила, как выступила вперед.

– Дядичка, нет у нас масла, яиц, брынзы… пожалуйста, возьмите нашу мамалыгу, вы ж любите!..

– Гряка, не мамалига*, плачинда давай!!

По всему, пора уходить. Васька бочком-бочком подвигался к казанку, пытаясь забрать его обратно. Румын, улыбаясь, заступил ему дорогу. Тут ретировался и Васька.

Но Зина не тронулась с места. Теперь и муки дома нет. Придет мама с дежурства в туберкулезном диспансере измученная , голодная… Платили ей, как «низшей расе», гроши …А она из ненависти к фашистам не говорила, что природная немка…

В девочке медленно закипала ярость.

–Нет плачинда, мамалига да!– почти выкрикнула она, не замечая, что, как румын, коверкает слова.

Продолжая смеяться, фашист вскинул винтовку. Дуло оказалось на уровне Зинкиного живота. В животе стало холодно и очень просторно. Щелкнув затвором, он прицелился. Ноги девочки вросли в землю чугунными столбами… Тихо ойкнула где-то, на другом конце света, Шурка и испуганно смолкла.

– Пуф-пуф! – громко крикнул часовой и весь затрясся от смеха, довольный своей шуткой. –Иди, гряка, иди! Не плачинда– не саре.

Мальчишки втащили помертвевшую Зинку в калитку, повели по переулку. Сама идти она уже не могла. Так кончились походы «чумаков» за солью.

… Сигуранца бралась за дело основательно. Облавы, аресты, массовые еврейские расстрелы.

День освобождения Одессы Зинка с сестрой и братом встретили на темных тесных антресолях, где их прятала мать. Отступая, фашисты угоняли молодежь, брали уже всех без разбору, еврей ли, русский или украинец. Дядю Сему тоже забрали – донесли, что сапожничает инвалид без лицензии. Моя мама −Зинка была она − всю жизнь боялась тесных строений и ружейных выстрелов. И лучше 10 апреля не было для нее праздника.


Одесский словарик

Брынза – рассольный сыр

Мамалыга – кукурузная каша, основная еда одесситов в годы войны

Манлихер – род винтовки на вооружении румынской армии в начале второй мировой войны

Плацинда – молдавский пирог с начинкой

Порумб – кукуруза по-румынски

Сигуранца – тайная румынская полиция в годы второй мировой войны

Чумаки – украинские казаки, которые ходили за солью

Юде – так немцы называли евреев

Ирина Крайнова

Олег Иосифович Губарь успел сделать много. Последние семь лет его жизни чередовались: дом-больница-капельницы-дом. И он торопился, много работал.

К 40 дням ухода из жизни писателя в большом читальном зале Национальной научной библиотеки состоялась презентация иллюстрированного альбома «История и легенды одесского Пассажа», пятого в серии «Старая Одесса в фотографиях». Издание готовили Олег Губарь и Евгений Волокин. В нем рассказывается о том, что происходило с одним из самых известных зданий Одессы с момента постройки и до наших дней. В альбоме собраны уникальные документы и 282 фотографии, большинство из которых публикуются впервые.

Евгений Волокин:
– Работая над альбомом, мы так распределили работу. Олег Губарь взял на себя историю дома Крамарева, стоявшего ранее на этом месте, и историю быта «Пассажа» до революции. Я занимался сбором послереволюционных материалов. Все это вместе дает картину, как менялся город, а с ним и «Пассаж».

Сотрудники отдела одессики ОННБ к этому событию подготовили выставку творческого наследия Олега Губаря «Влюбленный в Одессу». Здесь собраны книги, альбомы, журнальные публикации Олега Иосифовича, начиная с первых его произведений, изданных в начале 90-х: «Пушкин, театр, Одесса», «Воронцов и Воронцова», «История азартных игр в Одессе»,

«Человек с улицы Тираспольской», иллюстрированный альбом «Одесса, Пале-Рояль», «Старые дома», «Автографы Одессы», «Весы и меры старой Одессы», «101 вопрос об Одессе», «Очерки ранней истории евреев Одессы», «Первые кладбища старой Одессы», «Невинные прогулки», «Second hand» и «Second foot», «Энциклопедия друзей», «Мое собачье дело», публикации практически во всех журнальных и газетных изданиях.

Заведующая отделом искусств библиотеки Татьяна Щурова рассказала историю знакомства с писателем:
– В 70-е годы очень активно работала научная секция книги при Доме ученых. Это был еще один университет. В секцию входили: А.Ю.Розенбойм, И.Чопп, М.Р.Бельский, Лущик, Е.Голубовский, О.Губарь. Эти люди знали и любили книгу и учили этому других. В те же годы Олег уже регулярно посещал «Горьковку». Мы с ним оказались фанатами книги, исследовательской работы, людьми «одной группы крови», это нас сдружило на долгие годы. К Олегу можно было в любое время обратиться за консультацией. Он никогда не щадил себя, не считался со временем. Его сотрудничество с библиотекой было взаимообогащающим. Он мог работать с утра и до позднего вечера. В планах библиотеки – издать библиографический справочник и сборник воспоминаний друзей и коллег Олега Губаря.

Такие книги мы издали о Сергее Лущике, об Александре Розенбойме. И сам бог велел подготовить и выпустить книги об Олеге Губаре.

Успел завершить Олег Иосифович и, пожалуй, главный труд жизни – «Пушкинский путеводитель». Близкий друг О.И.Губаря, почетный гражданин Одессы Михаил Пойзнер собирает средства на издание последнего литературного исследования ушедшего из жизни О.И. Губаря. А городские власти приняли решение назвать именем писателя и краеведа улицу Одессы.

Творческие семьи Одессы

Волшебники Страны грез

Май месяц в Одесском академическом театре музыкальной комедии им. М.Водяного выдался ярким и запоминающимся. Отмена жесткого карантина позволила осуществить самую долгожданную премьеру театрального сезона. Зрители, наконец-то, смогли побывать на мюзикле «По Дерибасовской», поставленном по размышлениям Михаила Жванецкого.

А 30 мая профессиональное театральное сообщество Одессы чествовало юбиляра. Многочисленные поздравления принимал главный художник театра – художник-постановщик нового спектакля и множества других театральных работ Станислав Зайцев.

Одесса дала миру не только выдающихся писателей, поэтов и музыкантов, но и видных театральных художников: Давида Боровского. Олега Шейнциса, Михаила Ивницкого. Достойным продолжателем и их преемником является заслуженный художник Украины Станислав Зайцев, встретивший в творческом цехе свое 75-летие. Юбилеев, собственно, не один, а сразу два. Уже полвека Станислав Николаевич оформляет спектакли, фантазирует и «одевает» сцену, лепит и конструирует сценическое пространство. Его имя в театральной среде не нуждается в представлении. В послужном списке известного сценографа – более 300 спектаклей, поставленных в разных городах Украины и необъятной в прошлом страны на одной шестой части суши.

Выбор профессии для него был обусловлен и предопределен. Мама – актриса, служила в Русском драматическом театре. Отец Николай Васильевич Зайцев – известный театральный режиссер. Ученик школы-студии при Ленинградском театре юного зрителя, в котором ныне – Петербургская театральная академия, он стоял у истоков зарождения Одесского ТЮЗа и долгие годы, начиная с 30-х годов прошлого века, являлся главным режиссером Одесского детского театра. Так будущий сценограф рос меж двух театров, вдыхая с детства запах кулис. Его друзьями были монтировщики и декораторы, смастерившие для мальчика любимую игрушку – макет сцены. В пять лет Слава уже строил декорации из деревянных брусочков, заселял «актерами», которыми служили катушки с нитками. И не знал, что впереди его ждут настоящие театры – кукольный, драматический, музыкальный. Что сцена станет его жизнью. Что эта сцена будет не только театральная, но эстрадная и даже цирковая, а в его оформительском таланте будут нуждаться музеи…

Не знал, что его музой, женой и единомышленницей, главным человеком в его жизни станет тоже художница, бесконечно, как и он, преданная творчеству, – известная керамистка Нина Федорова.

Два талантливых мастера создали крепкий семейный и творческий союз.

Их история жизни – это череда неслучайных случайностей и совпадений. Их дороги все время пересекались, пока, наконец, не сошлись в одну. Коренные одесситы, они жили рядом, учились бок о бок. Станислав родился в доме Фальц-Фейна на Гоголя, Нина – в переулке Чайковского, но на Гоголя жила ее бабушка, там родился ее отец. Обе их мамы с польскими корнями: у Нины – Бронислава Романская, а у Славы – Антонина Пенчковская.

И Нина, и Слава ходили на занятия в Дом ученых, посещали одни театральные спектакли. Но Нина – чаще в Театр оперы и балета, там работала костюмером бабушка. Да и отец Нины в ранней юности увлекался театром, посещал балетный класс и порой в антракте прямо в гриме в переулке Чайковского бежал из театра на свидание к будущей жене. Нина тоже росла за кулисами, мечтала о балете. Но строгие преподаватели были неумолимы: не ее призвание. И тогда девочка, с самого детства любившая рисовать, решила, что будет художницей. Папа привел ее в школу при Художественном училище, к педагогу по фамилии… Зайцев.

А родители Славы Зайцева прочили мальчику музыкальную карьеру. Но тот, окончив первую музыкальную школу и получив свидетельство, принес его родителям и больше никогда не сел за инструмент, твердо решив стать художником.

Так, в один год Нина и Слава поступили в Художественное училище: Слава – на живописный факультет, Нина – на факультет керамики. Им повезло с учителями, к которым они на всю жизнь сохранили любовь и уважение. Слава мастерству учился у Дины Михайловны Фруминой, Нина – у Людмилы Ивановны Фурдыгайло. 60-е годы были временем расцвета Художественного училища. Студенты проводили целыми днями в учебных классах, художественных мастерских, в прекрасной библиотеке (где она теперь?...). Может, потому для выпускников одесского училища в то время легко открывались двери ведущих вузов страны. С отличием окончив училище, Слава без труда поступил в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК), на отделение сценографии. Нина тоже отправилась в Северную Пальмиру, выбрав Высшее художественно-промышленное училище им.Мухиной. В тот год в Мухинку поступали 16 одесситов. Настоящий десант одесского землячества!

Слава и Нина окунулись в учебу, в богатую культурную жизнь Питера. И хотя их вузы находились почти рядом,– они практически не пересекались. Встретились только накануне отъезда Нины в Одессу по окончании учебы. Судьба буквально столкнула их друг с другом. Слава еще несколько лет жил и работал в Ленинграде. Но это было уже неважно. Их орбиты медленно и неуклонно сближались.

Получив блестящее образование, имея широкие перспективы для карьеры, Станислав Зайцев и Нина Федорова остались верны Одессе и служат ей и сегодня. Поженились они, преодолев все формальности и препятствия, в 1977 году. Нина вела оседлую жизнь, Слава – кочевую: театральные постановки сценографа Станислава Зайцева по всей стране требовали частых выездов.

Нина Владимировна открыла в себе оформительский талант. Ей было по душе создавать и преобразовывать пространства, наполняя их цветом, светом, красотой. Оформление кафе «Одесса» в центре Киева заставило громко заговорить о ее творческом даровании. Проявила она себя и как искусный мастер коллажа. По эскизам выпускницы Мухинки Нины Федоровой делались уникальные изделия на Одесском ювелирном заводе. Потом был Художественный фонд, преподавательская деятельность в Художественном училище, Международном гуманитарном университете, Школе детского творчества, где она воспитала целую плеяду учеников. Госзаказы для талантливой керамистки были тяжким бременем, вынужденным ремесленничеством. Наступать на горло собственной песне ради заработка было выше ее сил. И, чтобы не потерять талант, Нина Владимировна ушла «на вольные хлеба». Потекли дни, наполненные творчеством для души, оттачивание мастерства. Керамика Нины Федоровой ныне украшает Московский музей музыкальной культуры им. М.Глинки, Одесский театр юного зрителя им.Ю.Олеши, множество частных коллекций...

Станислав Николаевич прошел долгий творческий путь, являлся главным художником Одесского ТЮЗа, Украинского музыкально-драматического театра им. В.Василько. И, наконец, возглавил художественную часть Одесской музкомедии. В его творческом багаже – сотни оформленных спектаклей в городах Украины, России, в Канаде. Он – мастер музейной экспозиции, оформлявший Историко-краеведческий и Литературный музеи, Греческий фонд культуры, музеи Христо Ботева и Одесской оперы. О его творческой работоспособности говорит такой факт. Однажды для Фестиваля молодой драматургии художник одновременно работал сразу над пятью постановками. Да и в период карантина художник работает «на удаленке», интернет нам в помощь, выполняя эскизы будущих спектаклей.

Сегодня Станислав Зайцев и Нина Федорова – признанные мастера своего дела, лауреаты и дипломанты многих выставок и фестивалей различного статуса, от городских до международных. Они творят вместе и порознь. Станислав Николаевич в тиши своей студии в театре лепит и конструирует «одежду» для спектакля. На полках мастерской – десятки макетов сценического убранства в миниатюре, крошечный мир театральных подмостков.

У Нины Владимировна – своя творческая «молельня». Керамика – не только любимый творческий, но и технологический процесс, достаточно длительный и трудоемкий. Но в нем – целительная сила искусства, своего рода психотерапия. Здесь все стены увешаны ее уникальными авторскими работами – мир масок– баут, персонажей венецианского карнавала, паяцев и …парящих ангелов. Но есть там и кабинет мужа. Когда закончена очередная работа в театре, Станислав Николаевич переключается на графику, рисунок. Если сценография – главное дело жизни Зайцева, то графика – его страстное увлечение, которой он посвящает все свободное время.

Оставляя керамику, Н.Федорова берется за коллажи, акварель.

Работа для них – органическая потребность. Отдых? Что это? Для Зайцева и Федоровой – это смена творческой жизни.

Кстати, об ангелах. Пришло время собирать камни, время сохранять преемственность, традиции. Карантинное время не располагало к проведению выставок. Но Станислав Зайцев и Нина Федорова организовали осенью прошлого года онлайн-вернисаж «Ангелы памяти», посвятив его своим родителям. По итогам выставки сейчас готовится буклет.

Вот такой дуэт двух творческих людей – и никакой состязательности.

Н.В.Федорова: – Слава – врожденный интеллигент, совсем не амбициозен и бесконфликтен, что в театральной среде особенно ценится. У нас с ним полное совпадение вкусов. Нас, приверженцев классического искусства, привлекает эпоха Возрождения.

В преддверии юбилея в адрес Станислава Зайцева отовсюду летели телеграммы и поздравления.

Н.В.Федорова: – Память избирательна. Почему-то на сайте одесского ТЮЗ нет информации ни о Николае Зайцеве, который 30 лет был его главным режиссером, ни о Станиславе Зайцеве, бывшем главном художнике ТЮЗа. И на юбилей ТЮЗа Станислава Николаевича, чей спектакль шел там 30 (!) лет, «забыли» пригласить. Зато в Алтайском театре, где Станислав Николаевич проработал три года, в преддверии предстоящего юбилея заслуженного художника Украины ему посвятили большую статью в недавно вышедшей в свет Энциклопедии, посвященной культуре края.

Сегодня Станислав Зайцев – активный пользователь соцсетей, где представляет свои графические работы, проверяет таким образом реакцию зрителей. Кроме «Ангелов», Станислав Николаевич реализует на просторах Интернета художественный проект «Путешествие Кота». Кот Зайцева перемещается не только в пространстве, но и во времени, вписываясь в картины известных мастеров кисти разных эпох: Миро, Пикассо, Климт, Генералич, Пиросмани, Леже, Магритт, Боверо…

Фантастическое путешествие в искусство Кота Станислава Зайцева так полюбилось итальянским поклонникам изобразительного искусства, что на Апеннинском полуострове издали Календарь на 2021 год с его иллюстрациями. В Генуе у одесских мастеров много друзей, отдающих должное их таланту. Многие из полотен – шедевры ХХ века, которые неожиданно приобрели новую жизнь. По мнению итальянских ценителей искусства, «эта творческая и утонченная игра пронизана изяществом, иронией, уважением к великим мастерам и симпатией к загадочным представителям кошачьих, которые вдохновили так много художников и писателей».

Главный художник Одесского академического театра музыкальной комедии, заслуженный художник Украины С.Н. Зайцев:

– Радует, что дочь Наташа – тоже «насквозь» театральный человек, работает помощником режиссера в Театре Льва Додина. Подрастают двое внуков – Макар и Егор, им уже по 17. Оба определились с будущими профессиями: один хочет продолжить семейные традиции и стать графиком, дизайнером, другой выбрал кулинарное дело. Планы? Про планы мы научились говорить вполголоса. Локдауны ломают все планы, тем более, когда речь идет о таком живом организме, как театр. Дважды откладывался спектакль «По Дерибасовской». Теперь с трепетом театр приступает к постановке «12 стульев», запланированной на осень. А дальше, дальше… подождем.

Наталья Бржестовская.

По волнам моей памяти…

Почему одесский климат, одесское южное солнце и черноморский бриз так способствуют рождению в этом городе талантливых и смышленых детей, наука еще досконально не определила.

Как и почему борщ, приготовленный одесскими хозяйками, с красным перчиком на краю тарелки и натертой чесноком корочкой булки-франзольки, приводит в восхищение кулинаров всего мира.

В городе Одессе в преддверии теплого сезона, когда еще даже не распускались почки, в одной интеллигентной семье /отец – врач, мать – домохозяйка/ родился смышленый и любознательный ребенок, мальчик, которого назвали Михаилом. Мать Миши, даже среди одесских мам, отличалась изысканностью приготовления разнообразных одесских блюд. Приготовленный ею украинский борщ с красным перчиком на краю тарелки и натертой чесноком корочкой булки-франзольки своим запахом приводил в восторг и восхищение даже жителей соседних дворов.

В период Мишиного детства наш Понт Эвксинский, гостеприимное Черное море щедро одаривало жителей Одессы-мамы своими дарами – скумбрией и чирусом, глосиками и камбалой, а лиманами – рачками и раками. Плодородная одесская земля в большом достатке рожала синенькие /баклажаны/, знаменитые, ныне исчезнувшие фонтанские помидоры, зеленые и красные перцы. Мороженая рыба напрочь игнорировалась, а бычков брали преимущественно для кошек.

Каждая одесская мама ни на секунду не сомневалась, что именно ее сын – самый талантливый, и что музыкальные способности ее мальчика гораздо выше, чем у этих всех вместе взятых Ойстрахов, Менухиных, Гилельсов. И поэтому с маниакальным упорством они тащили за руки своих детей во всемирно известную музыкальную школу имени Столярского, где этот талантливейший педагог, обладающий потрясающим чувством юмора, лично проверял детей «на слух» и мужественно переносил «вселенский плач» недовольных его приговором мамаш. Каждый скандал, диалог между смертельно обиженной одесской мамой и великим учителем, достоин пера романиста.

С такой же маниакальной настойчивостью одесские мамы стремились закормить своих детей наваристым жирным бульоном с обязательной куриной ножкой и потрошками.

Наши мамы ежедневно с самого раннего детства и до зрелого возраста вскармливали своих чад этим блюдом, вероятно, под воздействием тысячелетних преданий великих старцев (ныне это доказано научными изысканиями). Они не подозревали, что способствуют тем самым не только физическому возмужанию, но и раннему половому созреванию. Так что к 15 годами они проявляли большой интерес к противоположному полу и способности в демонстрации мужской силы, чем радовали своих соседок всех возрастов.

Мишина мама была гораздо прозорливей. Она поняла, что из сына не получится второй Ойстрах, и, разглядев в нем непреодолимое стремление к познанию гуманитарных ценностей, поощряла и всячески содействовала этому. Человеком, который также был способен заинтересовать пытливого и, безусловно, талантливого юношу, был его школьный учитель русского языка и литературы. Этот человек, которого Миша часто вспоминал с теплотой и любовью.

Его красноречие и глубокие познания в области русской и зарубежной классики погружали слушателей в прекрасный и неизведанный мир. Он умел выкристаллизовать все благородное и достойное восхищения в жизни и творчестве гигантов мысли.

У рожденных в 1934 году практически не было нормального детства, я это знаю не понаслышке. Проклятая война, разруха, холод, недоедание, временами чувство голода. Злые неразговорчивые люди, озлобленность и хамство.

Миша все это познал с лихвой. Но учитель русской литературы, признавший в нем своего любимого ученика, не только отдавал ему свои знания – он учил его искать и познавать Прекрасное. Миша всерьез увлекся чтением и подолгу, порой ночами напролет зачитывался, вникал в божественный смысл прочитанного. Особенно внимательному чтению подверглись произведения Чехова, Достоевского, Толстого. Без особого внимания не остались Салтыков-Щедрин, Бабель, Паустовский, Зощенко, Катаев, Ильф и Петров. С Чеховым Миша не расставался никогда.

Пишу о Мише, а в памяти всплывают яркие картинки собственного детства. За год до начала войны я целое лето провел под Одессой, там, где сейчас 411-я батарея. В самом низу обрыва у всегда пустующего пляжа было маленькое пустующее «стойбище» с несколькими ветхими, доступными всем ветрам куренями из грубо сколоченных досок. Рядом на длинных шестах, вкопанных в песок, колыхались рыбацкие сети. Этот хуторок, прилепленный к обрыву, напоминал мне ласточкино гнездо. Там стояла старая, давно отработавшая свой век шаланда, которую ежедневно конопатил вечно сварливый дядя Вася, вливая кипящую смолу в пазы между рассохшимися досками обшивки. А рядом на костре в большом закопченном чугунном казане на металлической треноге баба Феня готовила уху из барабульки и других пород рыб. Потом юшка сливалась в большую миску, рыбное месиво выбрасывалось, и начиналось все сначала, только вместо воды баба Феня заливала в казан юшку.

Знаменитый французский суп «буябэс» известен на весь мир только потому, что эти знатоки не пробовали уху бабы Фени. На «второе» баба Феня обычно готовила на греце (подобие примуса) камбалу, глосиков, скумбрию, бычков-кнутов, жаренных в оливковом масле. Весь улов рыбаки продавали жителям близлежащих сел, или обменивали на овощи, фрукты и хлеб. А как баба Феня готовила синенькие и перцы!

Прошло уже 80 лет, а я до сих пор помню запахи ухи, жареной рыбы, коптящейся скумбрии, просыхающих рыбацких сетей, кипящей смолы, морских водорослей, выброшенных на берег прибоем и нагретых черноморским солнцем. И все это вкупе с солоноватым йодистым ветром с моря и «степняком», наполненным запахом бурьяна, полыни и ковыля…

«Фонтанскую» воду на хуторок наставляли в деревянной бочке, крепившейся к повозке, которую везла старая кляча, управляемая дядей Ледей.

Бронзовый от загара, я с рассвета до заката барахтался в пене морского прибоя под присмотром двоюродного брата отца, тромбониста оркестра Одесской филармонии дяди Жоры. Там же вскоре научился нырять и плавать. Родители приезжали дважды в месяц, а я, боясь, что меня заберут домой, уплывал «на глубину».

Через 30 лет примерно на том же месте у самого обрыва я купил себе маленький домик. Рельеф берега за это время изменился. Море медленно, но упорно продолжает наступать, образуя оползни. Подходы к обрыву оказались плотно застроенными добротными домами. Сам обрыв выглядел более пологим, пляж сузился.

Побережье вдоль обрыва до Сухого лимана стало застраиваться, появились поселки в сторону когда-то открытой степи. «Степняк» больше не проникал к обрыву, где его безнадежно караулил морской бриз.

Остается только сожалеть, что к берегам одесского залива больше не приходят косяки скумбрии и чируса.

Как и все мальчишки, рожденные в Одессе, особенно в довоенные годы, однажды увидев Черное море, полюбил его навсегда и решил посвятить ему жизнь. Читатели, вспомните пожалуйста песню нашего прославленного земляка:

«Тот, кто рожден был у моря,
Тот полюбил навсегда,
Белые мачты на рейде,
В дымке морской города…».

Однако мудрые родители разъяснили Мише, что это невозможно, потому что он – лицо еврейской национальности». Миша не поверил родным, но в приемной Высшего инженерного мореходного училища ему отказали именно из-за пятой графы. Это был первый в его жизни нанесенный властью удар, неизлечимая душевная травма.

Миша «оклемался» и, как поступают в таких случаях одесские юноши, стал искать все возможные «левые» способы, чтобы обойти это препятствие. Нацелился на Среднее мореходное училище на Свердлова (Канатной). Но опытные моряки разъяснили наивному парню, что даже если он поступит и окончит среднюю мореходку, диплом ему выдадут такой, что плавать он сможет лишь на судах каботажного плавания, то есть между портами Черного моря. А если не поступит заочно в высшую мореходку, то никогда не пройдет траверс мыса Матапан в Грецкии и не получит диплом капитана дальнего плавания. Но туда его не примут, все по той же причине.

Я хорошо понимал переживания Миши, не понаслышке. В приемной комиссии в средней мореходке у меня отказались принять документы только за то, что я три с половиной года находился в оккупации в Одессе. А мне было в то время шесть лет от роду… Я ясно помню, как шел вдоль аллеи Александровского парка, параллельно родной Маразлиевской. Я шел и от несправедливости, с которой столкнулся, плакал навзрыд, избегая встретить знакомых. Плакал и вспоминал страшные годы оккупации, которые мне пришлось пережить, пока нас не освободила Красная Армия 10 апреля 1944 года. В тот голодный период ребенком я продавал газеты, иногда воровал, но только, чтобы нам всем не умереть с голоду. Я, как и Миша, десятки раз спрашивал себя: за что? Кто дал право с нами так поступать? Логичного объяснения циничности советских бюрократов мы не находили, но духом не падали. Вопреки всем препонам и всем недоброжелателям нам с Мишей удалось получить высшее образование.

Главную роль в становлении Жванецкого как литератора, писателя-сатирика сыграл, конечно, его врожденный талант, жажда познания, его трудолюбие и ум, исключительная наблюдательность, способность схватывать суть поведения, улавливать характер. У него была уникальная способность в короткой, в несколько слов, емкой фразе передать то, но что другим потребовались десятки страниц, и донести до слушателя так, как никто другой.

Миша уже был узнаваем в литературной и артистической среде, когда его заметил Аркадий Райкин и пригласил в Ленинград. Конечно, он был счастлив, уволился с работы в морском порту и понесся в Северную столицу, справедливо считая, что великий артист разглядел в нем настоящего, талантливого Мастера и найдет ему соответствующую должность. Но не тут-то было. Миниатюры Жванецкого, действительно, воздействовали на зрителей, как взрывавшиеся петарды, принося исполнителю огромный успех.

Но, пользуясь трудами Мишиного писательства, декламируя его острую и злободневную сатиру, Аркадий Райкин и не думал приближать его к себе. Артист демонстративно дистанцировался, определив одесскому сатирику место подмастерья, который должен довольствоваться уже тем, что его произведениями развлекает публику великий артист. Это был «удар ниже пояса». Земляки Миши Рома Карцев и Витя Ильченко, уже работавшие в театре и наблюдавшие за происходящим, были возмущены и обижены за друга. Хорошо зная себе цену, в конце концов, все трое решили вернуться в Одессу и создать на родине Театр юморы и сатиры, почему-то полагая, что их идея будет воспринята местными партийными властями на «ура». Этот поступок настоящих друзей Жванецкий будет помнить всегда.

По прибытию в Одессу Виктор Ильченко общим голосованием был избран официальным представителем с правом общения и переписки с властями. Разместившись на постой у родителей и там же столуясь, троица еще долгих семь лет обивала пороги райкома, обкома и прочих «комов». Но организовать концерты, которые бы приносили заработок, им не разрешали. Поощрялись лишь благотворительные выступления, то есть «на халяву». Немало пришлось хлебнуть – унижений, издевательских улыбок и советов, лживых обещаний.

Порой друзья впадали в глубокую депрессию Обращаться в Киев и выше без серьезной поддержки Одесского обкома было бесполезно. Самый действенный способ тогда был «работать печенью», наливать и накрывать ответственным работникам и за теплыми беседами излагать свою просьбу. Но на этот способ у наших артистов не было ни физических способностей, ни материальных средств.

Владимир Высоцкий однажды изрек: «Улыбаясь, они ломали мне крылья». Эта всеобъемлющая характеристика характеризует отношение «диктаторов от пролетариата» к той части творческой интеллигенции, которая выбрала путь «жить не по лжи». Этот «дамоклов меч», как и Высоцкий, в полной мере испытал на себе и Жванецкий.

В узком кругу друзей Роман и Виктор иногда инсценировали диалоги с начальством, доводя слушателей до коликов от смеха. Так, в салоне капитана при закрытых дверях они «на бис» несколько раз сцену встречи с завотделом по культуре обкома партии. Этот бывший майор-артиллерист с большой устойчивостью к алкоголю, принял их, сидя и не поздоровавшись, после некоторого молчания, не поднимая головы, хмуро спросил: «Чего пришли?»

Пользуясь природным даром красноречия, Ильченко стал рисовать ему радостные картины благотворного влияния на одесситов сатирического театра. Но ответственный за культуру обкомовец начал багроветь от злости, а потом упершись взглядом разъяренного быка и ткнув указательным пальцем в сторону Михаила, прорычал: «Еврей?». Михаил в позе декламирующего Пушкина, горделиво вздернув подбородок, с пафосом ответил: «Конечно!». Затем парт-чиновник перевел указательный палец на Романа и повторил вопрос: «Еврей?». Рома, втянув голову в плечи и пытаясь заслониться Мишей, испуганно ответил: «Да, а шо такое?». Выяснив, что третий проситель – украинец, бывший майор-артиллерист хмыкнул и разочарованно произнес: «Так, вы артисты?». И добавил гневно: «Да была б моя воля, я б вам лопаты в руки – да на стройку народного хозяйства! Как же, грузчики одесского порта! Тоже мне, представители класса-гегемона! Мало им театров в городе, им еще оперетту подавай! В ЦК жалобу написали, сволочи!

И к Виктору – уже более миролюбиво: «Ты останься, а они пусть идут. В армии служил? Ты – статный парень, хочешь в Оперу? А я сейчас позвоню, будешь там прилично выглядеть».

Я запомнил эту разыгранную в капитанском салоне сцену на всю жизнь.

Как тут было им встречаться с публикой, проводить встречи, продолжать выступления…

Но случилось так, что ЧМП предложило нашим героям свои услуги. Мне, вновь назначенному капитану пассажирского лайнера «Шота Руставели» отдали приказ свыше в течение пяти лет три летних месяца обслуживать только советских туристов в пределах Черного моря. Управление пассажирских перевозок, да и я не были в восторге от такого приказа. Ведь у нас были долгосрочные предложения от зарубежных турфирм на летние месяцы. Но делать было нечего, и мы взялись за подготовку судна и экипажа.

Александр Назаренко

Продолжение в следующем номере

Пляжи моего детства

10 Станция Большого Фонтана

Лучшие лета моего школьного детства я провел на даче на 10 ст. Б. Фонтана. В середине 60-х еще не было широкой раздваивающейся внизу лестницы, а спускающийся от сквера асфальт упирался в невысокий бордюрчик, сразу за которым был отвесный обрыв.

Налево полого уходила вниз асфальтовая дорога, постепенно превращаясь в грунтовку, от которой метров через 200 было ответвление вправо – к морю. Пляжа там не было, так – какое-то небольшое мелкокаменистое плато. А в море, метрах в 50 от берега, от дна поднималась скала, не доходившая до поверхности, наверное, метр. Во всяком случае, мелюзга типа нас тогдашних любила стоять на этом камне по грудь в воде и, наклонившись, разглядывать через маску для подводной охоты красоты дикого дна. А сразу за камнем начиналось прекрасное плоское песчаное плато, простиравшееся аж до 8-й станции. На ней, на глубине два метра, любили греться на солнышке глоссики. Туда мы, пацаны, обычно отправлялись в августе, прихватив с собой ласты, маски, трубки, большую накачанную автомобильную камеру и остро оточенные пики. Один из нас садился на камеру, а остальные с пиками наперевес выходили на охоту. На поджарку хватало всем семьям. Только было жалко смотреть, как глосси выворачиваются на сковородке.

На главный пляж можно было попасть по узкой лестнице, вход на которую был справа от бордюра. Но по ней мы спускались редко. Либо во время внезапной летней грозы – купаться, либо сразу после нее – искать монетки, оброненные напуганными отдыхающими, когда они быстро собирали с топчанов вещи, не особо обращая внимание, что из карманов что-то сыпется. И должен сказать, на мороженое хватало не только нам, но и всем семьям.

В нашу бухточку нужно было пройти дальше направо, по своеобразному балкону, уставленному деревянными топчанами. Балкон оканчивался полянкой, полого спускающейся к морю. Справа, под обрывом, синела деревянная спасательная станция с вышкой, а у воды стояли прокатные лодки – фофаны. Плавсредства несовершеннолетним не выдавали, так что на рыбалку мы обычно ходили с чьим-то папой или братом. И уж выходя в море, мы знали все грядочки, где пряталась сурманы, косы, на которых мимикрировали песчаники и отмели, куда осенью заходили кнуты. А если подходила ставрида или, не дай Бог, скумбрия… Эх, были времена! Но сейчас не об этом.

Если мы шли на пляж сами, то наш путь лежал дальше, где за небольшим перевалом воняло и кишело комарами небольшое болотце. Оно подпитывалось холоднющим источником из мрачного узкого туннеля в отвесном глинисто-ракушняковом обрыве. Вот где был самый Средний Фонтан! Из болотца в несколько рукавов вытекала, так сказать, мини-Ангара и очень извилисто впадала в море. На пляжике в дельте Ангары местного разлива людей не было никогда – вода-то впадала ледяная.

А если, зажимая нос, пройти чуть дальше к 11 станции, приблизительно там, где сейчас инвалидный пляж, раасполагалась уже НАША БУХТОЧКА. Попадали мы в нее только со стороны моря, а с дороги она была совершенно незаметна из-за нависающих скал. Возле берега торчал из воды камень, где мы надевали ласты, а метрах в двадцати мористей была наша база – плоская скала, на которой могли греться одновременно несколько человек. Подводное царство вокруг радовало причудливыми мерцающими красотами, джунглями водорослей и поросшими мидиями камнями, под которыми прятались бычки и крабы. Мидий мы жарили на берегу, на костерке, разожженном под металлическим листом, а крабов жалели. Они так смешно разбегались, когда их отпускали на волю.

А еще, бухточка была приятна тем, что до нее не добивали бинокли спасателей с пляжей 10 и 13 станции, и мы могли заплывать как угодно далеко. Правда, один раз я увлекся и заплыл не только вглубь, но и вправо, и меня засекли спасатели 13 станции, догнали на лодке, затащили на борт, привезли под спасательную вышку и стали допытываться, где я живу. Я честно сказал, что на Ольгиевской, и сюда приехал специально, т.к. здесь вода чище. Как я добрался сюда в одних плавках и с ластами, спасателей не интересовало, зато они сильно хотели узнать, мой домашний номер телефона, который я, зная, что никого нет дома, честно сообщил. И нужно же такому случиться, что мой папа как раз пришел домой обедать. «Вашего сына только что задержали на 13 станции и сейчас отвезут в милицию», – сказал спасатель в трубку, не уточняя подробностей, и папочка тут же примчался выручать из беды любимого сына. Короче, потом я имел что послушать.

Кроме нас постоянными обитателями бухточки были две пары: молодые – лет по двадцать и пожилые – лет под сорок. В начале сезона мы встречались как старые знакомые, а в конце августа прощались до следующего лета. Причем «старики» всегда были одни и те же, а в молодой паре девушка каждый год была другая.

Как-то я пришел в бухточку один, искупался и решил уйти нетривиально, не водой, а по-альпинистски, – вверх по отвесной скале. Приблизительно до середины скалы мне это удалось, а потом… Камни-дикари, которые служили «надежной» опорой рукам и ногам вывернулись из глины, и я пополз вниз, до крови обдирая ноги, бок и лицо. Когда я окровавленный дошел до дачи, я имел что послушать. Зато этот эпизод раз и навсегда отбил у меня желание лезть в гору. Ни на какие «лучше гор могут быть только горы» я не поддавался никогда.

Уже будучи студентом, я с обрыва видел, как взлетали на воздух скалы 11-й станции. В начале 70-х лихорадка берегоукрепительных работ вдоль всего побережья дошла и сюда. И слезы наворачивались на глаза. Ведь это взрывали наше детство.

Водная станция ДОСААФ

И опять более взрослое воспоминание – о водной станции ДОСААФ. Была когда-то такая, не доходя до Ланжерона. В самом начале спуска к пляжу из парка Шевченко влево отходила узкая лестничка, ведущая как раз туда, где сейчас воздвигся очередной миниотель. А в советские времена там была школа практического подводного плавания. Сами занятия в зимнее время проводились в здании будущей, а ныне почившей в бозе газеты «Одесский вестник» (не помню, как точно называлась размещавшаяся там на первом этаже организация ДОСААФ), а с наступлением тепла, обучающиеся перемещались на воды. Точнее на водную станцию ДОСААФ, где начиналось внедрение изученной за зиму теории в практику погружений в живое море.

Помню свое первое погружение с аквалангом. Было это в середине июня, жара стояла несусветная, а когда мы пришли на станцию, от моря пахнуло холодом. Непонятно почему, но в моей сумке для ласт оказался «рябчик» – так в Одессе всегда называют тельняшку. И я надел ее под акваланг.

Первые погружения аквалангистов проходят на так называемом буйрепе – длинной веревке, одни конец которой обвязывается вокруг пояса ныряющего, а второй держит в руках страхующий, чтобы вытащить ныряющего, если что.

Я, как отличник боевой и подводной подготовки, нырял первым.

– Ты чего рябчик надел? – удивился мой страхующий.

– Бере-еженн-ого Бо-ог…, – попытался было ответить я, не вынимая загубника акваланга, но тут нога скользнула по железной ступени лестницы, ведущей в воду, и я рухнул в море.

Сказать, что вода обожгла, – значит, ничего не сказать. При температуре воздуха + 32, вода + 12 показалось кипятком. Я, чтобы согреться, изо всех сил заработал ластами, и через мгновенье что-то сильно дернуло меня за пояс. «Что за черт», – подумал я, вынырнул на поверхность и увидел, что на берегу мой страхующий изо всех сил пытается удержать рвущегося в открытое ледяное море подводного пловца, то есть меня. Оказалось, что за это самое мгновение я успел пронырнуть все 50 метров буйрепа.

«Возвращайся, – крикнул мне с берега тренер, – зачет принят».

И я с радостью, но с той же скоростью поплыл обратно. А мой рябчик пригодился в этот день другим ныряльщикам еще не раз.

Впрочем, было одно исключение. С нами занималась милая девушка Таня. Милая во всех смыслах, но выдающаяся в районе таза. И этот самый выдающийся таз никак не позволял ей уйти под воду. Руки-ноги на глубине, а таз – вот он, на поверхности. Чего мы только не предпринимали: и пытались вручную затолкать ее под воду, и затащить красавицу вглубь из-под воды, надевали на нее акваланг с тремя баллонами, – ничего не помогало.

«Танечка, через неделю сероводород уйдет, море станет теплым, а мы к тому времени что-нибудь придумаем», – увещевали мы бедную девушку, но она оказалась упорной и в очередной раз лезла в ледяную воду

И только когда тренер нацепил на Танюшу брезентовый пояс с кучей свинцовых грузов, она таки ушла под воду. Правда, вытаскивать ее с этим грузом из воды за буйреп пришлось всем вместе.

Лузановка

Лузановка в ранних детских воспоминаниях предстает чем-то волшебным и экзотическим. Ехать туда нужно обязательно катером через почти открытое море. Причал, выдвигающийся из песчаных дюн, мелкий лягушатник, где тебе разрешали бултыхаться практически самостоятельно, и полное отсутствие в воде острых камушков и раковин, о которых легко пораниться.

Домой мы обычно возвращались трамваем. Не из соображений экономии – 20 копеек за билет – не те деньги. Просто от Пересыпского моста до улицы Ольгиевской, где мы жили, гораздо ближе, чем от морвокзала. А у основания лестницы, ведущей от моста наверх – обязательный бонус: холодная артезианская вода, текущая прямо из камня. Впрочем, слово «бонус» в то время не знал не только я, но и мои родители.

А еще в Лузановке я первый раз самостоятельно поплыл. Произошло это не в центре пляжа у причала, а в самом начале пустынного плато, где тогда не было ни дома Павлова, ни стадиона «Продмаша», ни даже поселка Котовского на горизонте. Просто от шоссе к кромке воды вела грунтовка.

Был сентябрь, последний теплый день года. Папа с друзьями заехал за нами на казенной «Победе», и мы поехали закрывать купальный сезон. Сколько мне тогда было – 3,5 года? 4,5? Не помню!

Помню, что все лето мама учила меня плавать. Я уже знал теорию и мог при поддержке снизу проплыть несколько метров. Но как только из-под пуза уходила надежная мамина рука, я тут же шел ко дну.

И вот родители с друзьями сидят на подстилке, а я бултыхаюсь рядом в полосе прибоя, где море по колено. И вдруг ощущаю в кулачке шевеление. Разжимаю – а там малюсенький бычочек. Радости моей не было предела. «Мама, папа, я рыбку поймал!» «Да какая там рыбка!», – взрослым явно не хотелось отвлекаться от стола на фантазии дитяти. «Да вот же, вот!» И, чтобы было лучше видно, кладу рыбку на воду. Сами понимаете, что бычок сей же час махнул хвостиком и был таков. А мне стало так обидно, что я бросился в погоню. Поймать я его, естественно, не поймал, но, когда понял бессмысленность дальнейшего преследования, оказалось, что я отплыл от родителей метров на 15. Это было последнее мое купание в этом году. А на следующий год я сразу поплыл к буйку.

Есть вода, холодная вода

Одесситы знают, что иногда, в самый разгул июльской жары, вода в море становится ледяной. Это бывает из-за выброса с глубины холодных слоев. Иногда выбросы бывают с сероводородом, тогда море становится коричневым, над водой стоит тяжелый запах, вся живность бросается к берегу, и полуснулую рыбешку можно собирать ведрами просто у кромки прибоя. А иногда выброс бывает чистым – над морем стоит туман, а вода от берега до буйка становится кристально прозрачной. Правда, доплыть по такой воде до буйка не осмеливаются даже самые отмороженные моржи. Именно о такой ледяной прозрачности я и хочу рассказать.

Работал я тогда в Институте экономики на Французском бульваре рядом с киностудией. И летом у нас была традиция – обеденное время тратить не на походы в столовку, а на водные процедуры: спуститься вниз и с разбегу броситься в набежавшую волну. Но в тот раз от разбега нас что-то удержало, то ли дымка над водой, то ли резкое похолодание по мере спуска к морю.

– Температура воды – девять с половиной градусов, – сказал самый что ни на есть младший научный сотрудник, утверждавший, что умеет определять температуру с точностью до половины градуса.

– Надеюсь, выше нуля? – сострил старший научный сотрудник.

– Вроде да, но я не уверен, – парировал младший.

Проверять не хотелось, тем более что ноги сводило еще в полосе прибоя. Самый морозоустойчивый из нас все-таки ухнул в воду, и отголоски этого «ух» долго отражались эхом от Ланжерона до Аркадии.

Вернувшись домой, я пожаловался соседке на серьезное похолодание и вызвал у нее недоумение.

– Какие холода? Я была сегодня в Лузановке, там у спасателей белым по черному было написано: «Температура воздуха – 32 оС, морской воды – 21».

– Надеюсь, выше нуля, – пошутил я, но соседка шуток не понимала.

Следующий день у меня был библиотечным. До сих пор не знаю, есть ли какая-нибудь библиотека в районе Лузановки, но я поехал именно в нее. И с разбегу нырнул в… ледяную «читалку» температурой 9,5 оС.

– Что ж ты мне рассказывала про теплую воду в Лузановке? – возмутился я соседке, когда та вечером вернулась домой.

– А что ты мне рассказывал за обморожение в Отраде? – парировала она. – Я сегодня была у друзей на Фонтане, там вода – 19 градусов.

– С половиной, – попытался пошутить я, но соседка опять не поняла юмора.

Зато я, поразмыслив, понял, в чем дело. Холодная вода, выдавленная из глубины в Одесский залив, здесь и бултыхается до первого шторма. Но теплый, более легкий верхний слой тоже никуда не девается. И в зависимости от направления ветра его прибивает то к южному берегу – от Ланжерона до Большого Фонтана, то к Северному – Лузановка, Крыжановка, далее со всеми остановками. И мне просто два раза не повезло.

С тех пор и я, прежде чем ехать на море, обзванивал все пляжи (да, да, в те годы на всех спасательных станциях был телефон) и составлял сводку военных действий: Ланжерон – вода +12, Отрада – + 14, Аркадия – +16, 10-я Фонтана – +18, 16-я Фонтана – +20.

Когда отходит вечерняя лошадь на Фонтан?

Сергей Осташко

Юмор

Михаил Векслер

 

* * *

Что, скажите, такое
На дворе за столетье –
Не одно, так другое,
Не другое, так третье.

* * *

Что, скажите, такое
На дворе за столетье –
Не одно, так другое,
Не другое, так третье.

* * *

Среди житейской кутерьмы
Я повседневно чувствую –
На свете нет такого «мы»,
В котором я присутствую.

СВЕТИЛО

В Одессе, в Киевском районе,
Живет один языковед.
Таких, как он, на Украине
И в Украине больше нет.

* * *

На что, бодибилдер, потратил
Ты целое множество дней?
Подумай об этом, приятель,
Двуглавою мышцей своей.

* * *

Живёт
Человек, поживает,
Но время его
Поджимает.

* * *

Хотя весенние созвездия
Сулят хорошие известия,
Мне синих глаз твоих соглазие
Сулит отказ, а не согласие.

* * *

По словам одного
Дебила,
Моя тупость его
Добила.

* * *

К врагам
Великодушен,
Я сам
Съедаю ужин.

* * *

Народ я не пойму:
Чего ему так грустно,
Как будто не ему
Принадлежит искусство?

* * *

А. Пушкин – наше всё.
В. Ленин всех живее.
К тому не зарастёт,
За тем не заржавеет.

* * *

Итак, я жил тогда в Одессе –
«Массандра», девушки, Бон Джови…
Ещё не спето столько песен,
Ещё не поздно пить боржоми.

* * *

Выпил чай, задернул штору –
И такая тишь да гладь…
Не ходите, дети, в школу,
Замуж,
В Африку гулять.

ПАНДЕМИЯ

Встал сегодня утром – ни симптома...
Выйду за симптомами из дома.

* * *

Тиха укрАинская ночь,
А украИнская – не оч.

* * *

Пред лицом неминуемой гибели
Мы купили, открыли и выпили.
А пока я ходил за второй,
Астероид прошел стороной

* * *

Нынче праздник цветов
И у нас, и в глубинке.
У нарядных ментов
Надувные дубинки.

ПРЕДЛОЖЕНИЕ
Мне скоро двадцать,
Как за тридцать –
Мне сорок девять. И сейчас
Пора признаться
И жениться -
В любви, Тамара, и на вас.

ЛЕТНЕЕ КАФЕ

Я со стула
Поднялась
После двух мороженых,
Отряхнула
Двадцать глаз,
На меня положенных.

* * *

Все возрасты покорны суициду,
Но я себя себе не дам в обиду.

* * *

Живу я бедно,
Но ежедневно.

* * *

Переставь две спички так,
Чтобы было снова
Лето... эдак... скажем, так...
Шестьдесят восьмого.

* * *

В своих стихах, а также в прозе
Я глубоко религиозен.
Но только отложу стило –
Религиозен не зело.

ДУЭТ

1-й голос: Всюду жизнь привольно и широко...
2-й голос: Все пройдет, как с белых яблонь дым.
1-й голос: Молодым везде у нас дорога....
2-й голос: Я не буду больше молодым.

* * *

Ненавижу смолоду
Это чувство голоду.
Мне милей страдания
От переедания.

ПОЛИГЛОТ

Я владею пятью языками,
Но держу языки за зубами.

* * *

Я себя не считаю
Поэтом, поэтому
Я себя не читаю
И другим не советую.

НА СМЕРТЬ СЕМЁНА

Семен был честным, прямым и смелым.
Таких при жизни обводят мелом.

ТИШИНА

Как будто кто-то в ватный
Бьет колокол набатный.

О ДРУГОМ

В лужах солнце плавает,
Расцвело алоэ.
Но не это главное,
Главное – другое.

 

Двустишия

О, как мы друг другу верны,
Пока мы друг другу видны.

Не поминайте справедливость всуе,
А то она придёт, восторжествует.

Ой, чому мої надії
Не впливають на події?!

Я уважением к врагу
Проникся в дружеском кругу.

Когда я был невеждой,
Смотрел на мир с надеждой.

Пока для чести сердце живо,
Оно уму непостижимо.

И зачем я тратил годы
На карманные расходы?!

Не люблю говорить о материи –
На материи пыль да бактерии.

А за окном то дождь, то снег
Идут, переходя на бег.

Хорошо зимой на пляже:
Где захочешь, там и ляжешь.

И о спасении души:
А времени не так уж и…


 

НАРОДНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

В День святой
Эммануэли
Я шестой
В её постели.

* * *

Чем дольше
Человек живёт,
Тем больше
Он уже не тот.

ВЕЧЕР

Сонная немножко
Вертится земля,
Вон горит окошко,
За которым я.

* * *

Да, были люди в наше время,
Пеле, Гагарин, Чингачгук…
Не то, что нынешнее племя…
Фейсбук.

О ГРЕХАХ

Их было у меня немало,
А все равно недоставало.

* * *046

Есть в осени первоначальной
Ответ на вечное «как быть» -
Сесть у окна в советской чайной,
Пельмени есть и водку пить.

 

"Всемирные одесские новости" № 116, 2021

Содержание

 
Колонка редактора 01
 
Письма
Одесские новости
02
 
Талантливая и креативная Леся Верба 03
 
Станислав Айдинян
Ефим Ярошевский: окончен «роман-с»
03
 
Ефим Гофман, Геннадий Кузовкин, Барбара Мартин
Международная исследовательская инициатива в память о Викторе Некрасове
04
 
Забытые страницы истории
Людмила Морошану (Демьянова)
Итальянцы в Одессе
04
 
Памяти Олега Губаря
«Как он Одессу хранил…»
05
 
Евгений Голубовский
Виктория Коритнянская
Книга народной памяти
06
 
К 80-летию начала Великой Отечественной Войны
Виктория Коритнянская
Воспоминание-боль моей мамочки…
07
 
Ирина Аверина
«Театр в фотообъективе»
08
 
К юбилею Вадима Мороховского
Талант созидать
10
 
К 80-летию начала Великой Отечественной Войны
Ирина Крайнова
За солью
11
 
Творческие семьи Одессы
Наталья Бржестовская
Волшебники Страны грез
12
 
Александр Назаренко
По волнам моей памяти…
14
 
Сергей Осташко
Пляжи моего детства
15
 
Юмор
Михаил Векслер
16

"Всемирные одесские новости" № 115, 2021

Содержание

 
Колонка редактора
Наталья Бржестовская
01
 
Письма 02
 
Елена Каракина
Элегантная интеллигентность
03
 
Благодарность города – создателям проекта «Они оставили след в истории Одессы» 03
 
Дайджест 04
 
Алена Яворская
«У этого писателя веселый глаз»
05
 
Наталья Бржестовская
Дело № 02890 закрыто
06
 
Константин Чебанюк
Наш вишнёвый
07
 
Дмитрий Волошенков
Усадьба Курисов – архитектурный шедевр Северного Причерноморья Украины
08
 
Вадим Ланда: «Человек – явление цельное» 10
 
Виктория Коритнянская
Одно из явлений природы – гроза
11
 
Елена Палашек
Счастье оптом и в розницу, или Исповедь одесской сумки
11
 
Татьяна Орбатова
Между явью и былым. Море. Ты говорил. Спасённый
11
 
Наталья Бржестовская
Врачи Гешелины
12
 
«Библиотека А.Лозовского» 13
 
Борис Горбис
Вадим Квиташ
13
 
Анатолий Горбатюк
Одесса. 10 апреля… 1854 года
14
 
Александр Назаренко
Концерт Высоцкого в Одессе
15
 
Валерий Хаит
Избранное из услышанного
Георгий Голубенко
16

 

Он просто ушел. В бессмертие

Колонка редактора

6 ноября не стало Михаила Жванецкого. Суббота, 7 ноября, была объявлена в Одессе днем траура, в связи со смертью Почетного гражданина города, народного артиста Украины, президента Всемирного клуба одесситов – писателя-сатирика Михаила Михайловича Жванецкого. Соответствующее распоряжение подписал мэр Одессы. В память о выдающемся одессите на зданиях его родного города были приспущены флаги с траурными лентами. И это в день 30-летия ВКО, им учрежденного.

Жванецкий был не просто выдающимся писателем, классиком литературы. Он был выразителем времени, камертоном состояния общества, символом эпохи. Нам еще предстоит осмыслить масштаб этой потери.

Жванецкий учил смотреть на жизнь, даже на самые сложные и тяжелые ее стороны, с юмором, с мудростью, иронично и легко. Он помогал пережить нам все тяготы и несправедливости жизни. Он говорил о нас и о себе.

В поисках ответа на любой жизненный вопрос открываешь книгу Жванецкого. И в любых жизненных ситуациях находишь там глубокий, по-настоящему ценный ответ, очень мудрый и самый точный.

Каждое время имеет своего писателя, способного иронично его осмыслить. Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Зощенко. Наше время – это Михаил Жванецкий. Имя писателя в одном ряду с именами великих одесситов – Бабеля, Ильфа и Петрова, Олеши, Катаева... Нам же остается помнить. Беречь Его наследие. И гордиться, что мы были Его современниками.

Наталья Бржестовская

письма


Як казав Михайло Жванецький, нічого страшного, якщо над тобою сміються. Значно гірше, коли над тобою плачуть. Сьогодні такий гіркий день. Співчуття всім, хто його любив і знав. Я – серед палких шанувальників сили думки Михайла Михайловича. Його сатира стала для багатьох мудрістю.

Володимир Зеленський.

 


 Не стало Михаила Жванецкого.

В это сложно поверить, ведь есть люди-символы, которые, кажется, были и будут всегда. Которых мы знаем с детства, взрослеем, впитывая их мудрость. Люди-эпохи, оставившие после себя бессмертное творческое наследие.

И Михаил Жванецкий, безусловно, один из них. Его имя золотыми буквами навеки вписано в историю Одессы и увековечено в названии бульвара в самом сердце города, по которому он все-таки успел прогуляться...

Глубокие и искренние соболезнования родным и близким Михаила Жванецкого, а также всем одесситам во всех уголках земного шара.

Одесса скорбит.

Вечная память нашей Легенде.

Геннадий Труханов.


Клуб мурманских одесситов «Белая Акация» глубоко скорбит со всеми, кто любит и понимает тёплый и добрый юмор, подаренный талантом Михаила Михайловича Жванецкого.

Эрика Литвинова.

 


Ушел Михал Михалыч Жванецкий…

Наверное, нужно хлопать, как провожают великих артистов – аплодисментами. Есть такая традиция. Сквозь слёзы.

Моряк, ну, портовик, – для моряков. Вряд ли писатель – для писателей. А на самом деле – последний классик великой русской литературы. Даже не южно-русской её школы, а всей. Органичный продолжатель дела Бабеля, Олеши, Катаева, Ильфа, Петрова, Багрицкого, Кирсанова, Славина. Но и Паустовского, но и Куприна. Да, и поэтов, и драматургов. Потому, что выразить всё, да ещё и минимумом слов, – это нужно было уметь.

Для одесситов он – Одессит! «Полномочный представитель Одессы в Москве», как ранее был Леонид Утёсов. А знаете, что есть неуловимо общее у Жванецкого и Утёсова? Отсутствие однофамильцев!.. Не замечали?

А для нас, оленинградившихся, он – такой как мы. «Нужно закончить Одессу, поступить в Ленинград…» Собственно, так мы и сделали на этой дороге. Не свернули на юг (сами знаете куда), не понеслись на запад (сами знаете куда). И только потом – опять не свернули на юг. В Москву.

Поэтому есть Питер Ахматовой, есть Питер Жванецкого. Красносельский район, проспект Ветеранов, Ульянка, улица Стойкости, улица Солдата Корзуна, проспект Народного Ополчения…. а также – весь блистающий Петербург-Петроград-Ленинград с театрами, музеями и дворцами. И огромной, на всю жизнь, прививкой вкуса и такта…

И Всемирный клуб одесситов с его, нашим филиалом. Почетным Президентом которого (филиала) он тоже является. И резидентом, ибо лично был, вскоре после нашего открытия, и благословил. Как и благословил, также лично, на наше пятилетие. Разумеется, эта должность остаётся за ним – навсегда. Страшное слово «навсегда» уже применимо.

Александр Кириченко
Клуб одесситов Санкт-Петербурга

 


Михаил Жванецкий – олицетворение Одессы! Глыба, бесспорный литературный гений, сатирик, философ и классик им же изобретенного юмористического жанра – рваный лаконизм.

Как он сам говорил, – «Юмор – это не шутки. Это не слова… Юмор – это состояние, он как жизнь, быстротечен и уникален. Только один раз так можно сказать. Один раз можно ужать истину до размеров формулы, а формулу – до размеров остроты».

Каждое лето мы встречались с Михал Михалычем, когда он приезжал в Одессу, для того, чтоб отдохнуть от суеты гастролей и вдохновиться родным городом для новых произведений, которые он всегда сначала читал нам в узком кругу клуба. Проверял реакцию на своих.

Для меня Жванецкий был, есть и навсегда останется личным кумиром, а его произведения лакмусовой бумажкой для определения чувства юмора и качества ума.

Покойся с миром, Михал Михалыч! Все одесситы, размазанные тонким слоем по поверхности Земли скорбят по Вам!

Иван Липтуга,
член Президентского Совета Всемирного клуба одесситов.

 


Долгий и тяжелый день... душа плачет.

Михаил Михайлович Жванецкий. Президент, писатель, сатирик, мудрец, философ, друг. Kазалось, что Он будет с нами всегда. Писал, что «всегда неподалеку»!

Сегодня юбилей ВКО. Нам 30! Михаил Михайлович его создал, открыл, объединил, объяснил и... оставил нас, повзрослевших на 30 лет, тихо ушел.

Эпоха Жванецкого закончилась. Больно...пусто.

Одесса скорбит...Всемирный в трауре и все филиалы...слова пустыми кажутся, но отвечать на звонки и посты нужно... я принимаю здесь соболезнования не только от одесситов, а от людей незнакомых, но чувствующих боль нашей потери как свою...

От Ванкуверского клуба одесситов мы выражаем соболезнование семье и... всем нам. Благодарю за то, что Вы, Михаил Михайлович, наблюдали за нами, но со стороны, учили, но без настойчивости, высмеивали, но любя, советовали мудро, хотя знали, что «мудрость не всегда приходит с возрастом. Бывает, что возраст приходит один» и «все идет хорошо, только мимо».

Да, «жизнь коротка. И надо уметь...» Что? Как? Покажет время....

Светлая память Вам, дорогой наш Человек... пока мы, впитавшие сердцем Вашу «науку», здесь, то эта память – Вечная.

Татьяна Стафеева,
Землячество одесситов Ванкувера, Канада.

 


Дорогие одесситы, не стало нашего дорогого человека – Михал Михалыча Жванецкого. Глубочайшие слова соболезнования всем нам. Пишу это письмо, как поддержку – мы все не одиноки в своем горе. Написала сегодня те слова, которые нашлись. Но самые главные слова вспомните вы сами – каждый для себя. Ведь у каждого из вас свой, глубоко личный, Жванецкий.

…Он вообще обо всем сказал. Нужно только переслушивать, пересматривать, перечитывать. Если не понимаешь, заучивать наизусть. Поймешь потом. Если повезет. Пьем и плачем. Вспоминаем и улыбаемся. Михалыч...

Светлая память.

Сусанна Альперина,
Клуб одесситов Москвы.

 


С глубокой скорбью воспринял уход большого писателя и благородного человека Михаила Михайловича Жванецкого. Ушел из жизни друг нашего маленького театра. Он всегда был к нам ласков. Каждое его посещение было для нас – праздник, радость и подарок. Мы его никогда не забудем. Он останется навсегда среди друзей нашего театра. Царство ему небесное.

Резо Габриадзе,
сценарист, драматург, художник, скульптор, режиссёр (Грузия).


Дорогие друзья!

Сегодня пришла печальная новость. Ушел из жизни наш земляк, замечательный человек, писатель-сатирик, Президент Всемирного клуба одесситов Михаил Жванецкий. Для всех это невосполнимая утрата.

Берлинский клуб одесситов им.Юрия Курильского выражает глубокое соболезнование всем родным, близким, друзьям, и всем одесситам по поводу тяжелой утраты.

Память о Михаиле Жванецком навсегда останется в наших сердцах.

София Кутевич,
Берлинский филиал Всемирного клуба одесситов.


Согласиться с его уходом безумно тяжело. Помню и дорожу каждым мгновением, проведенным с ним. Он есть и будет всегда с нами.

Ушел гений.

А мы будем перечитывать, пересматривать, вспоминать.

Набираться ума-разума. Его у Михаила Жванецкого хватит на всех.

Гарри Волк,
Землячество одесситов, Австралия.

 


Жванецкий. Острое чувство сиротства сейчас – и затопляющая благодарность. Сколько счастья нам было от его речи!

Он был гений и исполнил свое предназначение великолепно. Мы состоим из его юмора, ума, нежности. Многие миллионы людей... Какое счастье, что он был.

Виктор Шендерович,
писатель, сатирик, журналист.

 


Подлинное значение писателя Михаила Жванецкого еще предстоит оценивать – и не нашему поколению.

Нам – горевать об утрате, понимая, что наше горе – лишь малая и несравнимая часть Вашего.

Волей случая (помня о Вашем пребывании здесь) нам звонит Австралия, говорящая по-русски, и выражает свое горе и печаль по поводу Мишиного ухода.

Утешаться приходится лишь тем, что Михаил Жванецкий ушел прямиком в историю русской литературы, в ее лучшую и достойнейшую часть.

Эда и Юрий Михайлики.
Сидней.

 

 

Он просто ушёл. В бессмертие

 

Евгений Голубовский, журналист, вице-президент ВКО:

Ушел гениальный писатель, выразивший мысли, настроения поколения. Он был камертоном, по которому сверяли не только мысли, но и поступки.

Я много писал о книгах Жванецкого, о самом Мише при его жизни. Он это читал. Для него это было важным.

Вот текст, написанный мной в марте этого года:

«Голосом Высоцкого пела, вырываясь из рабства, страна.

Голосом Жванецкого разговаривала, учась преодолевать страх.

Это была Гласность до Гласности.

Окуджава, Жванецкий, Высоцкий подготовили Перестройку.

Думается, именно они разбудили Михаила Сергеевича Горбачева.

Жванецкий не бытописатель действительности, он, как когда-то Зощенко, весь в отношении к этой действительности.

У многих писателей смысл только в словах.

У Жванецкого осмыслена пауза. Ритм его прозы – это наше дыхание.

Говорить, а значит, и писать, Жванецкий учился у великих предшественников – Бабеля, Ильфа и Петрова, но одновременно у самой Одессы, у себя во дворе – в двух шагах от Привоза, у себя в порту – в двух шагах от моря.

Моя Одесса – это не только название его книги. Это признание в любви, это пронесенное сквозь жизнь чувство принадлежности к своему городу.

Сегодня Жванецкий – это название бульвара в Одессе, это название коньяка, выпущенного в Одессе, но не подумайте, что это застывший в бронзе монумент. Жванецкий – это очень ранимый, очень тонко чувствующий человек.

Как долго он переживал, что ему не хватает дыхания на написание романа.

Как долго он переживал, что его юмор плохо переводится на другие языки….

Вы думаете, он уже осознал, что он гений?

Ошибаетесь, каждый новый текст он произносит впервые, как на экзамене.

Никакой самоуверенности и самодовольства, вечная неудовлетворенность.

И именно из нее и рождаются гениальные строки, гениальные тексты, его жизнеощущение, которое не подводит его никогда.

Новый год, 2020-ый, он отмечал в Одессе. Ощущал притяжение Одессы и одесситов, а ведь и в этом – источник его творческой энергии».

Всё ли сказал? Далеко не всё. Рядом была вершина, к которой нужно было тянуться. И рядом был человек, нежный, заботливый, сомневающийся, всё понимающий, который и сам нуждался в защите.

Как там в стихах – «смежили очи гении, нету их, и всё разрешено»... Надеюсь, что не так. Не разрешено. Жванецкий всё видит...


Феликс Кохрихт, журналист, редактор альманаха «Дерибасовская-Ришельевская»:

ЖИЗНЬ КОРОТКА... Так начинается монолог Михаила Жванецкого, открывающий 82-й номер нашего альманаха «Дерибасовская-Ришельевская», увидевший свет ко Дню рождения Одессы.

Мы знали, что он очень болен, и поэтому каждый его подарок редакции и читателям ожидался с нетерпением .Миша ни разу нас не подвел – больше года земляки, рассеяннные по миру, читали то, что он написал за одесское лето и с нескрываемым волнением в сентябре доверял нам, собравшимся в недрах Всемирного клуба одесситов....

Почему Жванецкий предназначил для предпоследней встречи с нами именно это свое откровенное размышление? Писатели его масштаба и чуйки безошибочно определяют сроки и стараются успеть...

Вот несколько его не заповедей, а дружеских советов тем, кому придется идти дальше:

«Жизнь коротка. И надо уметь.

Надо уметь уходить с плохого фильма. Бросать плохую книгу. Уходить от плохого человека.

Лучше посмотреть на огонь, на ребенка, на женщину, на ребенка.

......

Жизнь коротка,
Что-то откроется само».

Сейчас готовится к печати 83-й номер альманаха, который по традиции открывается его монологом. О чем он и о ком? Мы знаем это, но уверен, что уже сегодня знакомые слова сложатся по-своему, по-иному, как и те, которые вы и мы только что прочитали про себя...


Елена Каракина, ученый секретарь Одесского литературного музея:

Ушёл Мих.Мих. Ушёл, сначала со сцены, теперь ушёл насовсем. Жизнь прожита так, что миллионы могут позавидовать. И не надо заводить шарманку «безвременно, безвременно» (ах, как мы хохотали, как я люблю эту миниатюру!), потому что возраст, в общем-то, смертный. Остались тысячи телевизионных записей, вышло собрание сочинений, десятки книг на разных языках («Речные омары» – как мы смеялись!). Голос Одессы, голос Жванецкого не умолк с его смертью.

Но отчего ж подкосились ноги, задрожало сердце, когда сказали: «Жванецкий умер»? Гений, так точно определявший время, уходит всегда некстати. Безвременно.

Будем ли мы так же смеяться, хохотать, плакать от смеха без Вас, Михаил Михайлович?

«Вот слова Исаака Бабеля: «...Багрицкий, плотояднейший из фламандцев. Он пахнет, как скумбрия, только что изжаренная моей матерью на подсолнечном масле. Он пахнет, как уха из бычков, которую на прибрежном ароматическом песку варят малофонтанские рыбаки в двенадцатом часу июльского неудержимого дня. Багрицкий полон пурпурной влаги, как арбуз, который когда-то в юности мы разбивали с ним о тумбы в Практической гавани у пароходов, поставленных на близкую Александрийскую линию».

Замените Багрицкий на Жванецкий – и что изменится? Что изменится, кроме того, что в юности Жванецкий разбивал арбузы не с Бабелем, а с кем-то другим. Тоже близким ему по духу и одесской крови.

«Но Бабель, Ильф и Петров, Катаев, Ойстрах, Гилельс – все мои родственники», – пишет Жванецкий. И это не голословное утверждение. Ему, ай-яй-яй, отверженцу одесского СП, ему, буквально выдавленному из Одессы администрацией семидесятых, выпало на долю воплотить в слове, в конце-концов напечатанном, все свойства и качества «Юго-Запада». И «преобладание описания над повествованием», и автобиографичность, импрессионизм и неожиданность метафор. Не слишком опираясь на литературных предшественников, но воссоздавая город словами, он поступает точь-в-точь, как они. Язвительная ирония Ильфа и Петрова, библейская глобальность Бабеля, диалогическая многозначительность Славина, плотоядность Багрицкого, радостное удивление детали Олеши, философская глубина в сочетании и сцеплении немногих слов, афористичность, свойственная всем «юго-западникам», любовь к Одессе, равная любви Жаботинского,– все это в монологах, скетчах, репризах и сценках Михаила Жванецкого. И все это современно до злободневности, и вечно, как вечны пляж, море, лето и загорелые длинноногие девушки. Как вечен поиск смысла жизни и познание бытия. Как вечно искусство».

/«По следам Юго-Запада»/.


Ефим Ярошевский, писатель, поэт:

Памяти Мастера...

...ПОЧЕМУ-ТО почти все СМИ упорно называют Михаила Жванецкого «сатириком», только сатириком, безмерно сужая и обедняя значимость этого несомненно гениального человека, большого и блистательного художника и Артиста! Почему??

Михаил Михайлович Жванецкий на самом деле – великий Артист, умнейший и блистательный шоумен, великий говорун, поэт и большой писатель, выдающийся общественный деятель, да-да, он стал им! Юморист и трагик, насмешник и мудрец – и просто родной, близкий, тёплый и печальный человек из Одессы и Украины, вобравший в себя астральное солнце этого города, соль моря и жизни, и этот степной воздух, которым вполне можно больше восьмидесяти лет и дольше! – всласть дышать, вбирая в себя (и тут же отдавая!) и смех, и юмор, и печаль этого уникального пересечения. Человек, ставший давно Гением этого места...

А по сравнению с этим всё «прочее» кажется таким незначительным, сереньким и неважным! ... И так нелепо и странно, что и такой человек может вдруг умереть...!? Перестать перемещаться по земле и так прекрасно, так неостановимо, на радость всему миру работать!!..

... Это так странно. И до сих пор меня это всё удивляет и удивляет.

А завтра Одесса спустит флаги.....


Валерий Хаит, вице-президент Всемирного клуба одесситов:

Одно чувство и одно слово: ОСИРОТЕЛИ…

...Если за всю свою жизнь Михал Михалыч кому-то и служил, то только своему таланту. И талант ему за это платил сторицей.

Это именно талант за него писал, говорил, выступал на сцене, прославлял жизнь, дерзил сильным мира сего, радовал публику, покорял женщин, множил друзей, сеял добрые чувства. И когда автору закрывали рот, его талант тоже не замолкал ни на минуту. Он продолжал свое благородное и бесстрашное дело. И при этом год за годом, том за томом и концерт за концертом пел веселый гимн человеку, помогая ему хоть как-то мириться с несовершенством мира.

Больше полувека мы слышали этот неповторимый голос, который учил нас свободе. Уставшие от лжи и словоблудия, давно истосковавшиеся по простым и вечным радостям, по всему тому, что дает человеку опору в жизни, чувство защищенности и уверенности в завтрашнем дне, люди впитывали гармоничные жванецкие максимы, как живую воду. И морок рассеивался, абсурд исчезал, жизнь обретала привычные координаты, белое не только вновь становилось белым, но и загоралось всеми цветами радуги. И опять возникло чувство, что несмотря ни на что, нам есть чем дорожить, что любить, во что верить и на что надеяться…

Великий Жванецкий!..


Вероника Долина, поэт, бард:

Такого всенародного литератора и артиста в одном лице – судьба не давала нам никогда. Не погиб такой алмазный дар в 30-е, не был на дыбе в 50-е, только поднял голову в 60-е и потом оставался с нами столько лет... сверкая и ободряя, как положено алмазу.

Неслыханно оправив в артистизм свой могучий литературный дар, сделав собственный язык острейшим волшебным остриём.....в тени которого мы все и прожили – выстояли с 20 по 21 век. Сколько же он давал! Какую жизненную силу излучал!

Мальчуганы-стендаперы, что вы знаете о силе одиночки на сцене! Мало вы знаете. Вы вообще о ММЖ не узнаете. Его язык нельзя было переводить. Это было гоголевскоое могущество. Пушкинское универсальное волшебство.

Любая миниатюра Жванецкого бодрила, давала возможность чувствовать себя человеком.

Когда ещё высшие силы подарят нам гения словесности русской.

Те кто постарше, знают – на нашем веку уж не будет.

Михаила Жванецкого в последний путь провожали аплодисментами

По странной иронии судьбы Жванецкий всего один день не дожил до 30-летия Всемирного клуба одесситов. У одесситов всего мира был свой Президент. Высказывания Михал Михалыча всегда были неким паролем, опознавательным знаком, в разных местах земного шара. Только во Всемирном клубе одесситов прощаются: «Всегда неподалеку!»– фраза Жванецкого, которая обозначает: друг, всегда можешь на меня рассчитывать, я – рядом.

Ведь так мог только он один — почувствовать то главное, что волнует каждого, и подобрать правильные, единственно верные слова. Пусть они назывались миниатюры, пусть Жванецкий числился в сатириках. Он был во многом философ и пророк, и не всегда хотелось смеяться над тем, что он говорит.

Каждый год, несмотря ни на что, Михалыч летом ездил в родную Одессу. Набираться вдохновения и сил. Ему там хорошо писалось, и первыми новые миниатюры слушали в клубе друзья-одесситы. В этом году – не приехал. Неизвестно, смог бы по состоянию здоровья. И опять же – пандемия. Не прикоснулся к родной земле, дающей силы. Не попрощался.

Траур не только во Всемирном клубе одесситов. Во всем мире. У всех людей, которые ценят правду и силу слова. А еще – смелость. Жванецкий – не боялся. Как не боялись и те, кто находился рядом с ним. И Роман Карцев, и Виктор Ильченко. Когда-то они все трое, молодые, шли по счастливой, залитой солнцем Одессе. Сегодня они снова вместе. Хочется представить, как идут по радуге, улыбаются, шутят, глядя на нас.

...После пятницы, 6 ноября, были два страшных дня. Одесситы рвались в Москву со всего мира. И не только одесситы – поклонники таланта Михал Михалыча. В Москве люди хотели куда-то прийти, чтобы почтить память. Принести цветы, поделиться горем. А некуда! В Одессе есть бульвар Жванецкого, есть звезда писателя на Аллее памяти, есть штаб-квартира Всемирного клуба Одесситов. Туда приходили, несли цветы. Букеты лежали даже у кота – на подоконнике Всемирного клуба Одесситов памятник Морису –любимому коту Михал Михалыча. А в Москве – ничего. Театра миниатюр на Тверской теперь нет. Мемориальной доски и памятника ещё нет. К зданию Авторского телевидения, где снималась программа «Дежурный по стране», не придёшь, как и к Концертному залу Чайковского, где так любил выступать Михал Михалыч,– куда там класть цветы ? Нет отдельного места. Хорошо, хоть разрешили там провести прощание самым близким. Но самое главное–– прийти нельзя! И на Новодевичье кладбище, где прошли похороны,– нельзя. Ситуация с коронавирусом не оставляет выбора. Прощание и проводы в последний путь могут быть только закрытыми для ограниченного количества людей. Это даже не как с Высоцким, когда, несмотря на запрет, пришли прощаться толпы. Это совсем другое. Небезопасно.

Лаконичная церемония прощания на Новодевичьем. Провёл Михаил Швыдкой. В первых же словах пояснил, почему Новодевичье. Потому что Всемирный одессит Жванецкий – национальное достояние. Первым выступил Юрий Рост. Сказал, что каждое время в нашей стране получает своего писателя, способного иронично его осмыслить. Чехов, Гоголь, Салтыков-Щедрин, Зощенко и другие, и вот –сколько лет– Михаил Жванецкий. После Роста вышла Алла Пугачева. Без микрофона произнесла самые простые и самые дорогие слова. В том числе и о том, что и молодые поколения знают и любят Жванецкого, и пока живы мы, наши дети, дети наших детей, их дети память будет передаваться от одних к другим. Ольга Любимова, министр культуры, усилила эту мысль, подчеркнув значимость Жванецкого для нескольких поколений. Новое поколение «юмористических» людей, продолжателей дела Жванецкого,– Иван Ургант, Семен Слепаков, Максим Галкин, Леонид Барац, Ростислав Хаит и другие,– внимательно слушали. Клара Новикова, выступая, рассказала о Театре Миниатюр, где работала вместе с Романом Карцевым и Михаилом Жванецким. О сцене, на которую выходили настоящие мастера своего дела – от Фазиля Искандера до Василия Аксёнова. «Хорошо бы, чтобы в это театре был музей»,-сказала она. Также Новикова рассказала, как пересматривала вечером концерт к 85-летию Михаила Жванецкого, показанный на канале «Россия 1». «Какие умные лица! Какая публика!»– отметила Клара Борисовна. Антон Златопольский, первый заместитель генерального директора ВГТРК, говорил о том, как родилась программа «Дежурный по стране». Программа-долгожитель выходила на ТВ 19 лет. Журналист и педагог Виктор Лошак рассказал о том, как скорбит Одесса, что имя писателя встанет в один ряд с именами Бабеля, Ильфа и Петрова, Олеши, Катаева и других. Михал Михалыч «смотрел» на собравшихся с портрета, на котором лукаво улыбался. В какой-то момент показалось, что подмигнул... Или это от слез такой «эффект»?

...Свежая могила Михаила Жванецкого рядом с местом захоронения Галины Волчек. Рядом – памятник Марку Захарову, месяца не прошло, как установили, Олегу Табакову. Какие люди... «Вот и все, смежили очи гении»,– как писал Давид Самойлов. Михаил Швыдкой сказал о том, что если бы одесситу Жванецкому, который работал в городском порту, сказали, что его похоронят на Новодевичьем кладбище со всеми воинскими почестями, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но так и получилось. Директор Всемирного клуба Одесситов Григорий Барац, близкий друг Михаила Жванецкого, сказал, что к 6 марта, очередному Дню рождения Михал Михалыча, в Одессе планируют провести чтения. Раньше проводили бабелевские – все желающие читали рассказы Бабеля. По такому же принципу будут организованы и чтения Жванецкого. «Это был человек, который менял мировоззрения,– сказал Барац о своём друге. – Человек, который умел заставить даже власть имущих посмеяться над самими собой».

В последние минуты прощания Алла Пугачева повернулась ко всем, кивнула и начала аплодировать. Михаила Жванецкого проводили в последний путь бурными аплодисментами. За себя, за всех тех, кто не мог прийти, приехать, прилететь и быть рядом. Такими, к которым он привык. Такими, которые положены настоящему Писателю. Хотя Жванецкий, который, как всякий гений, стеснялся и сомневался, называл себя скромно – Автор.

Сусанна Альперина, журналист,
Московский филиал ВКО

Нам остается помнить...

Хочу рассказать о человеческих качествах этого Великого человека, уход которого поселил невыразимую печаль в моем сердце и в душе каждого, кто его знал.

Было это в далеком 2011 году. К тому времени я уже в течение 10 лет «тянул лямку» в должности директора Всемирного клуба одесситов. У меня возникли серьезные проблемы с коленными суставами. Я рассматривал возможность, по настоятельному совету врачей, радикально решить этот вопрос – обязательно сделать замену коленных суставов. Но сумма, которую нужно было заплатить за сами суставы (немецкие молибденовые) и операцию, были для меня неподъемными. Поэтому я уже было решил заниматься лечением суставов, понимая всю бессмысленность этого занятия.

И вот в один из дней возвращался я из Клуба домой и прошел уже большую часть пути, как вдруг возле меня останавливается машина, из которой меня окликает Мих. Мих. с предложением подвезти меня домой. Оказывается, что Михаил Михайлович заехал в Клуб с намерением застать меня, и, узнав, что я, с трудом передвигаясь, «пошкандыбал» домой, тут же направился за мной. Быть может, он сам понял или кто-то ему рассказал о моих проблемах, но это был точно не я. Одним словом, подъехав к дому, Жванецкий протянул мне запечатанный конверт и сказал, чтобы я не отказывался, и что это часть средств на операцию. Видя мое смущение, он добавил: «Мне нужен здоровый директор Клуба».

Конверт я храню до сих пор. Пришлось все же сделать две операции, так как я понял, что вернуть деньги Жванецкому мне не удастся.

Память и сердце мое полны добрыми и светлыми воспоминаниями об этом достойном человеке и гениальном мастере…


Евгений Деменок, писатель, коллекционер, член Президентского совета ВКО:

Михаил Михайлович плохо запоминал молодых. Нет, моя фамилия была ему, конечно, знакома – всё-таки моя мама работала в Филармонии и даже пару месяцев нянчила его сына Митю – но лишь спустя пару лет после нашего знакомства он начал чётко меня идентифицировать.

– Деменок?

– Точно, Михал Михалыч!

Это, конечно, было маленьким чудом. Трудно представить, какое количество народу встречал он еженедельно. И все ведь хотели выделиться, запомниться.

Казалось, он был в нашей жизни всегда. Я вырос со Жванецким. Его цитировали родители, их друзья, его показывали по телевизору, мы ходили на его концерты, афиши с его именем висели в Одессе месяцами, даже после концертов их никто не снимал, это казалось кощунственным. Лет в двадцать пять, записывая жизненные цели и набрасывая планы, я написал: «Познакомиться со Жванецким». Он казался тогда далёким, недоступным небожителем. Спустя пятнадцать лет стал небожителем близким. Я слушал его много раз – и когда он читал только что написанное в Клубе одесситов, и на вечеринках у друзей, и на обязательных мартовских концертах в Музкомедии или в Оперном.

Сейчас я понимаю, что его присутствие было всеобъемлющим и потому незаметным. Его фразы становились нашими мыслями, и казалось естественным то, что Жванецкий всегда был, есть и будет. Ну восходит же каждое утро солнце. Каждое лето будет приезжать в Одессу, открывать «Зелёную волну», принимать новых членов в Клуб одесситов, читать в узком кругу свои новые произведения…

Пытаюсь вспомнить теперь, когда мы в последний раз виделись. Вспомнил – это было прошлым летом, на очередном Одесском кинофестивале. Он сидел тогда в Оперном театре в первом ряду, рядом с Катрин Денёв. Их в этот день награждали специальными призами.

А до этого, в том же 2019-м, виделись дважды подолгу. Пятнадцатого февраля он выступал в Праге, в театре «Hybernia», неуютный зал которого был набит зрителями под завязку. Выступать Михаилу Михайловичу было некомфортно – сверху сильно дуло, и он то надевал свою кепку, то снимал её, пил горячий чай, менял место на сцене, но упрямо «шёл на повышение», увеличивая градус выступления, и зал почти сразу настроился на ту же волну, хохоча и аплодируя. Михал Михалыч рассказывал о своей работе в порту, и я замирал от восторга, потому что так и не смог в нём поработать, хотя окончил тот же самый Водный институт, правда, тридцать пять лет спустя, но наш преподаватель информатики не уставал напоминать нам, что кроме нас, балбесов, он в своё время учил и Жванецкого. Потом мы пригласили его с Наташей и Олегом Сташкевичем на ужин в отличный ресторан итальянской кухни нашего земляка Юрия Колесника. И все были счастливы, но Михал Михалыч признался, что для него нет ничего лучше еды его детства – котлет, борща, а вину он предпочитает водку. Он был уставшим, любой из нас был бы уставшим, если бы ему довелось выступать почти два часа перед полным залом в восемьдесят четыре года; это, конечно, шутка, единицы способны поддерживать такую работоспособность столько лет подряд. Сохранять такую остроту ума, не фальшивить, не снижать уровень. Он всегда был эталоном хорошего вкуса. Я признался тогда Олегу Сташкевичу, что не представляю, как можно в таком возрасте разъезжать по миру с гастролями, давая при этом концерты в двух отделениях. Олег ответил, что они с Михаилом Михайловичем выработали особый график – три концерта в месяц, не больше и не меньше. «Если он выступает реже, начинает сильно волноваться; если чаще, сильно устаёт».

А через месяц, в конце марта, была встреча в Одессе, в Аркадии, на юбилее у Валерия Исааковича Хаита. У Михаила Михайловича за три недели до этого тоже был юбилей, восемьдесят пять, и на его выступлении в Оперном был аншлаг. Все понимали, что он устал, но не бывало, пожалуй, случая, чтобы он в компании друзей не прочитал или не рассказал что-нибудь. Он всегда начинал потихоньку, а потом, чувствуя восхищение и энергию поддержки, продолжал с всё большим воодушевлением. Мы ловили каждое слово – он рассказывал о встрече с Бродским, о том, как Михаил Барышников дал ему денег на первый «Мерседес», о том, как он звонил Высоцкому, и тот помогал уговорить несговорчивую барышню… Хорошо, что мы сейчас можем всё это записать на телефоны и потом, спустя годы, пересматривать.

Михаил Михайлович выступал в Одессе и в ноябре, а потом неожиданно приехал на Новый год – и мы страшно жалели, что отмечаем его в Праге, а не вместе с ним в ресторане «Дача». «Ну ничего», – думали мы, – «в следующий раз обязательно».

Следующего раза не будет.

Выступления, концерты, общение с публикой были ему необходимы. Они давали ему жизненную энергию. Но… началась пандемия. Карантин. И у него словно отняли жизненный смысл. Да, можно продолжать писать… Но этого оказалось недостаточно.

В начале июня я говорил с Олегом Сташкевичем. И узнал от него состоянии Михаила Михайловича. Две недели назад написал Олегу, попросил, чтобы Михаил Михайлович написал несколько слов ко дню рождения Евгения Михайловича Голубовского, как он уже делал по моей просьбе девять лет назад.

Олег не ответил.

Теперь я понимаю, почему.

Сейчас в Фейсбуке – целый шквал признаний в любви. Каждый замечает, отмечает в нём и его творчестве что-то своё, важное для себя. Пишут о том, что он сформировал стиль мышления нескольких поколений. О том, что он первым осмысливал проблемы, и, высмеивая их, помогал нам их пережить. О том, что он является составной частью русского языка, и сейчас только его творчество будет переосмысливаться как творчество большого, великого писателя универсального диапазона – такого, как Фонвизин или Салтыков-Щедрин.

Всё это правда.

А для меня главным всегда было то, что, осознавая свой талант, он всегда понимал, что дан он свыше, является чудом, и самое главное – зная себе цену, не допускать самолюбования. И постоянно выверял свой внутренний камертон – не сфальшивил ли.


Юрий Рост, фотограф, журналист:

Он жил мучительно радостной жизнью.

Он бродил среди нас, постоянно отличаясь. Хотел примкнуть к успешным: к собратьям по перу, по сцене, по жизни, пытаясь убедиться, что он первый в своем деле. Переживал, нервничал, болел. Он наслаждался своим даром и стеснялся его. Называл себя «автором», чтобы самодостаточная пишущая элита часом не определила его в литературный амфитеатр вместо литературного партера, которого, чувствовал, достоин.

Бодрил и шутил с внимательными глазами, ожидая оценки. Мог осунуться и надолго заскучать в ответ на доброжелательную, а может, и восхищенную реплику безусловного писателя: «Ты, Миша, – жанр!». Значит, не приняли в свои, исключили, определили другой сорт – вне привлекательного ряда.

Да ты, Миша, и вправду, вне ряда.

Те, кто, не читая, охотно принимает твое самоотречение – «автор»,– сделаны порой и неплохо, но из другого материала. Не дефицитного.

Ты даже не чужой им. Ты стоишь вне нынешнего ранжира, и потому коллеги не могут определить тебе место среди себя. Ты – другой.

Каждое время, Миша, обходится – при обилии хороших поэтов, прозаиков и драматургов – лишь одним писателем, наделенным даром иронического, сатирического и парадоксального, а следовательно – правдивого осмысления людей и нравов.

Ты в этом ряду.

У Гоголя было свое время. У Салтыкова-Щедрина–– свое. У Зощенко – свое. У тебя – наше. Ты жадный, Миша. Тебе мало провинциальных городов, где из всех окон несся записанный на магнитофоны твой игривый тенорок – тогда. И миллионов зрителей и слушателей с восторгом и настороженностью наблюдающих публичное, мгновенное рождение слова – сейчас.

Тебе хотелось, чтобы герои, которым ты определяешь точное место и безошибочное направление, куда бы им двигаться от нас, аплодировали тебе и осыпали благодарностями? Если бы это произошло, и они не узнали себя – ты был бы неточен. А ты был точен безупречно

Ты жил, как привык, – мучаясь.

Я открываю твои книги не для того, чтобы услышать тебя, а чтобы увидеть себя. Ты очень много знаешь про нас. Непоправимо много. Непростительно. С твоими текстами жизнь не становится лучше. Без них – хуже. Прости нас. Ты нужен нам как живой ориентир, как узкая тропа тверди в топком болоте, как одинокое дерево. Иной раз в цвету.


Александр Бирштейн, писатель, член ВКО:

Знаете, я ведь молился на него. Гении бывают разные. Злые, добрые... Он был теплым гением. Мудрым и очень добрым. Он даже высмеивал, жалея. Он любил всех нас. Не только его одноклубников. Всех, понимаете.


Владислава Ильинская, поэт:

На скоростях, на которых приходится существовать, чтобы не сойти с ума в мире, где все меняется каждую долю секунды, невероятно ценной является способность остановиться и прислушаться к окружающей действительности – будь то пение птицы за окном или шорох страниц книги, которую ты автоматически перелистываешь. Именно этому – не листать свою жизнь автоматически, проживать, как бы то ни было трудно, каждую ее секунду – со всей болью и радостью, не оглядываясь на тех, кто слаб, чтобы справиться, кто завидует и злорадствует,– учил Михаил Михайлович одним теплым, добрым, кротким взглядом. Я рада тому, что успела познакомиться с этим невероятным человеком. Сегодня от нас ушла даже не эпоха – совесть поколения, грустно и бессильно наблюдавшая весь этот бардак вокруг.

Спите спокойно, Михаил Михайлович. Без вас будет намного тяжелее, но мы постараемся не унывать, продолжать жить и верить в то, что наши попытки очеловечиться принесут свои плоды.


Время скорбный счёт ведёт потерям.
Свет коптит, висит на волоске.
Человек со стареньким портфелем
Отбывает в небо налегке…
Отдежурил по стране убогой,
Выпестовал улочки, дворы,
Отшутил пропащий век у Бога,
В вечность вышел, дверь не затворив…
По нему листами золотыми
Рукописи леса отшуршат…
Вычерпана совести во имя
До небесных донышек душа…
Коротка, дописана до точки
Жизнь-тетрадка, подвёла черту...
Мудрости рассеянной листочки
Чьи-то руки ловят на лету...

Ирина Юрчук

Непреходящие ценности: Море и Жванецкий…

 

Григорий Барац, директор Всемирного клуба одесситов:

Как они похожи! Синие глаза, синее море. Неспокойное спокойствие.

Море словно заснуло, едва шевелясь у самого края песочного ложа. Дремлют на внешнем рейде почти невидимые корабли в ожидании своей очереди входа в порт.

Жванецкий умиротворен. Удивлен собственным состоянием отдыха, который считает бездельем.

– Не пишется, понимаешь не пишется,– досадует Михалыч. – Второй день вожу ручкой по бумаге, не оставляя на ней мысли,– смеется он.

Небольшой столик на пятерых, покрытый белой скатеркой, постепенно заполняется одесской закуской .

– Одесская еда!– восклицает он, воздевая руки к небу. Он, искушенный гурман, испробовавший, пожалуй, кухни всех континентов и всех народов, не перестает радоваться глядя на тюлечку-береговушку, проглядывающую сквозь белые луковые колечки, разноцветную мозаику запеченных на мангале овощей: сочные кругляши желтой и розовой микады, зеленые и пурпурные стрелы болгарского перца, в белых пятнышках синенькие, как в Одессе называют баклажаны.

Украшение стола – салат из пахнущих степью и морем помидоров и огурцов, нарезанных крупными дольками, смешанными с полукольцами белого салатного лука, – почти весь утонул в соусе и потому подан в глубоких пиалах.

– Какая прелесть, – восторгается и по-детски радуется Жванецкий этому незатейливому кулинарному блюду,– он же по ватер-линию залит овощной юшкой. Есть салат ложкой – это только у нас! Тост, обязательно тост! Это есть без тоста нельзя!

Верный соратник, незаменимый партнер, а главное – заботливый друг Олег Сташкевич предлагает поднять бокалы за здоровье Михалыча, за то, чтобы он чутко прислушивался к себе и не переутомлялся.

Сколько здравиц и пожеланий слышал Жванецкий в свой адрес, но тень смущения все равно скрыть не может. Тут же переключает внимание, предлагая тосты за Наташу – жену, самого дорогого ему человека, за Иру неоценимую помощницу и подругу. И, чтобы окончательно отвести внимание от себя, предлагает выбрать что-нибудь на горячее.

– Даже ставридка уступает барабульке в кляре,– произносит он, смакуя названия рыбешек.

Его детская неподдельная искренность позволяет видеть невидимое, удивляться обыденному, восторгаться и находить чудесное, что скрыто ординарному взгляду.

Несколько секунд он следит за ребятами, играющими на узкой полоске пляжа. –– Дети на песке становятся совсем другими,– задумчиво произносит он,– видимо не опасаются ушибиться. Вглядываясь в сумеречный горизонт, он подгоняет заходящее солнце: –Вот, вот, еще немного и будут видны огоньки кораблей на рейде. И они, словно услышав голос человека, не раз смеявшегося над сильными мира сего, послушно зажигаются, становясь все ярче и ярче.

– Это же надо, чтобы нам так повезло – родиться на берегу такого удовольствия,– неподдельно удивляется он, обхватывая расставленными руками лежащее у его ног море.

В спокойствии моря кроется потенциальная сила шторма. В бездельничаньи Жванецкого накопление идей, впечатлений, находок – для новых открытий.

Чувствую себя все время должником этого удивительной прозорливости человека. Ловлю себя на том, что пользуюсь его фразами, его мыслями. Масштаб писателя Михаила Жванецкого носит глобальный, мировоззренческий характер. Не верю своему счастью, что могу называть его «Мишенька» и поправить плед на его плече.

Август 2019 года.

«Талант – это просто, это переживать за других»

Виктор Лошак, журналист:

Всю свою долгую писательскую жизнь он подписывался так: «Всегда неподалеку. Ваш Жванецкий». Для родного города он точно был рядом.

Когда в Одессе один человек звонит другому и сообщает: «Миша приехал», его никогда не переспросят: «Какой?»

Жванецкий действительно будто один имел право на это имя.

Летом, когда мы жили на даче, фраза «Рая так волнуется за Мишу» была нашим утренним рефреном. Наша бабушка Зина и мама Миши каждое утро, пока Большой Фонтан не накрывал первый приступ жары, вместе плавали на пляже 10-й станции. После сообщения о волнениях Раисы Яковлевны бабушка всегда спрашивала у меня: «Что вы там в Москве себе думаете?» Это был вопрос, вбиравший в себя всю, пожалуй, жизнь: подорожание, реформы Горбачева, недостаточно тепло одетую лютой столичной зимой правнучку…

Жванецкие жили на улице Старопортофранковской, 133. Старый дом, увитый виноградом двор, двери многократно перестроенных квартир выходили на круговую веранду… Отец был участковым терапевтом и в том самом стареньком Мишином концертном портфеле «носил истории болезней, а теперь я ношу историю болезни, только большую, общую». Портфель был такой старый, что Миша укладывал его в другой портфель. Ветхость кожаного изделия спровоцировала многих на одинаковый подарок: за жизнь Михал Михалыч получил десятки новеньких портфелей. Даже в близком кругу кто-нибудь обязательно дарил ему портфель на день рождения. В этот вечер, 6 марта, Жванецкие обязательно собирали самых близких в «Академии» на Остоженке.

Осенью Миша отмечал конец творческого сезона. Пока Украину не сделали «заклятым врагом», друзья слетались каждый сентябрь в Одессу. Все набивались на баржу, которая целый день весело ползла по Днестру. Варили уху. Сидя во главе длинного стола, Жванецкий читал написанное за лето.

Последние годы баржа уже отходила из Ростова. Хозяева очень старались, но прививка местной элите Мишиной сатиры не сказать, чтобы была очень успешной. На берегу Дона установили памятник Жванецкому, ростовские казачки его регулярно громили. Чинить приходилось ежегодно.

Летом на даче в Аркадии Жванецкий писал много и с желанием. Рядом был город, который питал его. У Миши было множество маленьких блокнотиков с листочками на спиральке, один он обязательно носил с собой. Большими округлыми буквами записывал услышанное. Кажется, какие-то фразы перенес в свой портфель, не меняя: «Не можешь любить? Сиди дружи», «Имей совесть и делай, что хочешь», «Все идет хорошо, но мимо»…

Никогда не скрывал, с каким трудом заставляет себя сесть и работать. Все затихают, радио, телевизор выключены, закрывается балкон, все равно что-то не так, захлопывается и форточка… Из этой борьбы выплыла знаменитая фраза: «Не мешайте моему одиночеству – не оставляйте меня одного».

В эти моменты, наверное, особенно хорошо было видно, что Жванецких двое – талант и человек. Человек – осторожный, сибарит, склонный к лени и застолью. Талант хватает за руку и тянет к письменному столу, к рискованной сатире, взлетает в философские выси и пикирует вниз со свежей остротой наперевес… «Талант – это просто, это переживать за других».

Когда талант Миши бил по политическим целям, я не уверен, что человек был его наводчиком: «Наши взаимоотношения с Америкой – ненавидеть и подражать», «Патриотизм – это четкое, ясное, аргументированное объяснение, почему мы должны жить хуже других», «Конечно, у нас свет в конце тоннеля есть, но что же тоннель, сука, никак не кончается…»

Талант сжимал килограммы литературной породы до фразы, до абзаца, до страницы текста, а человек нередко вздыхал, что не признают его своим настоящие писатели. Ведь и правда, нет у него ни романа, ни повести, ни тем более большого собрания сочинений.

Удивительно, какой повышенной ранимости была личность, сама носящая целый колчан сатирических стрел.

Стоило кому-то плохо сказать или написать о нем, сравнить не в его пользу с каким-нибудь эстрадником, и Михал Михалыч раскисал, по многу раз переспрашивал у Олега Сташкевича, верного друга и литературного секретаря, так ли это все на самом деле, как о нем высказались.

Самостоятельную жизнь Жванецкий начал дежурным механиком портальных кранов в Одесском порту. Его будущий актер Виктор Ильченко в его же смене отвечал за погрузки. Рома Карцев в это время налаживал швейные машинки на фабрике имени Воровского. Потом они создали театр «Парнас», и увидевший спектакль Аркадий Райкин пригласил Карцева и Ильченко к себе в Ленинград. Жванецкий поехал за ними следом, несколько лет писал для Райкина. Потом они вернулись в Одессу и создали уже свой театр миниатюр. С работы у Райкина началась большая всесоюзная популярность Жванецкого.

Советская власть дозировала сатиру, но окончательно не запрещала. Та жизнь Жванецкого – опыт одиночного сопротивления. «Сражение муравья с готическим стилем», как позже он же и написал. Не раздавили муравья просто потому, что на взгляд власти был он слишком мелок. А кроме того, в 70–80-е на фоне стариков, насмерть ухватившихся за власть, все были немножко оппозиционерами. Кому-то можно было и разрешить щекотать нервы, например, Высоцкому, Жванецкому… Но без издания книг, без больших концертов, без заграничных, не дай бог, гастролей. Мишу не раз звали выступить для узкого круга, где сатирик смешил по сути тех, кого и высмеивал. Его жизнь в те годы была таким странным счастьем с трагической подкладкой. Впрочем, так же верно и обратное. Человек и тут звал его вписаться в уютную, со всеми земными радостями жизнь, а талант тянул к сопротивлению.

Великая Изабелла Юрьева в интервью на мой вопрос «Что такое слава?» ответила: «Это когда ты въезжаешь летом в дачный поселок и слышишь, как из всех открытых окон доносится твоя пластинка». Вот что такое народный артист! Кассеты со Жванецким крутили все и всюду. «Как-то засиделись у Визбора,– рассказывал он мне,– какой-то парень предложил подвезти. Едем. Он говорит, мол, долго работал в Лондоне… Ну, в общем, работал… Срочно отправили назад. Провожали двое, которые всегда и следили. «Все про вас понимаем,– говорят,– кроме одного: почему вы всегда так хохотали, когда ставили кассету с мужским голосом? Что он там такое говорил?»»

Мало кто так любил своего зрителя и читателя, как Жванецкий. Трудно выходил на сцену – много лет пересечение границы между тьмой закулисья и светом рампы давалось ему тяжело. Но вот он произносит свое извечное: «Ну что, пацаны?», расстегивает портфель, гора исписанных листков, кажется, вот-вот разлетится по сцене… Начинается магия. В первом иностранном фильме о Михал Михалыче, сделанном немцами, они снимают его в переполненном «Юбилейном». За кадром авторы размышляют о загадках русской души: три часа десять тысяч слушают одного, смеются, плачут, замолкают…Что происходит?

Миша много написал о женщинах. Ему везло в любви, везло и с женами. Но самой ценной его находкой была Наташа. Всегда удивляло, как все двадцать пять лет их общей жизни этой красавице хватает такта не выходить на первый план, заботиться о Мише без пафоса, жить вдали от нравов богемы.

«Господи,– написал Жванецкий,– как я ненавижу тех, кто меня не любит!» А есть ли такие? Впрочем, и они не были бы для него сюрпризом: «Любовь не может кончиться хорошо». Сегодня мы это почувствовали.


Савва Либкин, ресторатор:

Со Жванецким я познакомился десять лет назад, когда он обедал с приятелем на «Даче». Я тогда подошел к их столику на правах хозяина заведения, и слова застревали у меня в горле – боялся сказать что-нибудь лишнее. Позднее я понял, что был прав: лучшая тактика общения со Жванецким – не говорить, а слушать.

Его творчество сопровождало меня с самой юности. Сначала в исполнении Райкина, Карцева и Ильченко, затем – в его неповторимом авторском чтении. Тексты Жванецкого были чем-то вроде общенародных анекдотов – их знали и любили все. Он описывал время и жизнь совершенно особенным способом, и этот взгляд на вещи во многом сформировал мое мировоззрение – думаю, не только мое.

Когда он стал читать свои тексты сам, они стали другими: юмористический тон сменился тоном повествователя. Позднее его стиль изменился снова: тексты стали более объемными, обращенными уже к другой аудитории – скорее к читателю, а не к слушателю. Последние десять лет его творчества – это уже был не юмор ради смеха, а философия с едва заметной улыбкой. Слушая его тексты этого периода, зал по-прежнему смеялся, но скорее реагируя на манеру исполнения, а не на содержание. А максимальной концентрации этот период в его творчестве достиг, на мой взгляд, в последние пять лет: абсолютно философские тексты, без стремления вызвать улыбку у слушателя.

В разговоре Михаил Михайлович оперировал не бытовыми фразами, а новыми смыслами, литературными конструкциями – каждое его слово можно было записывать. Любая его формулировка была абсолютно выверенной, математически точной. Он так точно подбирал слова и интонации для каждой мысли, что поменяй хотя бы букву, и смысл изменится. Это в равной мере относится и к его текстам, и к сценическим выступлениям, и к неформальному общению.

Думаю, что неповторимая легкость его текстов рождалась не в результате экспромтов, а благодаря долгому и упорному труду. Когда я попросил его написать вступление к моей первой книге, он подошел к выполнению этой просьбы обстоятельно. Работа продолжалась несколько недель, а затем он выдал короткий искрометный текст, благодаря которому книга заиграла новыми красками. Впоследствии этот текст, посвященный одесской кухне, он читал на концерте в Киеве. «Я выступаю везде, но пишу только в Одессе», – говорил Жванецкий.

Одна из последних моих встреч со Жванецким тоже произошла на «Даче» – в новогоднюю ночь, когда встречали 2020-й. Тогда его выступление стало своеобразной «новогодней речью президента». Но президенты сменяют друг друга, а Жванецкий всегда останется с нами, и никто не сможет его заменить...

 Сквозь все преграды року вопреки

Уходит 2020-й год, принесший в нашу жизнь новые смыслы и кардинальные изменения, заставивший пересмотреть наши планы и проанализировать наши потребности. Но, к счастью, одесская жизнестойкость и стрессоустойчивость (в отсутствии вакцины) – действенная таблетка от уныния и депрессии в сложные времена сложной эпидситуации. Одесса пережила и не то – и чуму, и испанку, и холеру,– переживет и ковид. И год этот запомнится не только социальной дистанцией и карантинными мерами, но и яркими культурными событиями. Не каждый город или страна могли это себе позволить.


 Вопреки всем прогнозам в Летнем театре Горсада под открытым небом состоялся юбилейный – 20-й Международный джазовый фестиваль «Odessa JazzFest». Да, праздник импровизационной музыки отличался от фестивалей предыдущих лет форматом проведения, зато вход на него был бесплатным для всех зрителей.

Центральным инструментом Odessa JazzFest на этот раз стал рояль. Все многообразие фортепианного джаза в разных стилистиках, жанрах и формах составило основную музыкальную канву юбилейного фестиваля.

Именитые джазовые пианисты представили авторские программы, созданные специально для фестиваля. Отдельным событием в рамках Odessa JazzFest 2020 стала выставка «Весь этот джаз» фотографа Сергея Гевелюка. Также прошли два мастер-класса от известных пианистов Вадима Неселовского и Лорана Нику.


В сентябре в Одесском художественном музее открылась юбилейная выставка известного одесского скульптора, заслуженного художника Украины, члена Президентского совета Всемирного клуба одесситов Михаила Ревы. 60-летие отмечает в этом году Рева, а подарок получили одесситы. Выставка «Откровение / Revelation» – это работы разных периодов творческой жизни мастера – 49 скульптур и 16 графических работ, а также иконы, которые художник создал в 1994 году для фильма «Пустыня» режиссёра Михаила Каца. В экспозицию вошли также произведения, созданные в период карантина в Мексике.

– В этой выставке я хотел обратиться к вещам глубинным, которые связывают нас с планетой Земля... Я хочу, чтобы у каждого посетителя произошло откровение, и он почувствовал гармонию, чтобы приоткрылись шлюзы, чтобы в каждом проснулся тот удивительный ребенок, который умеет радоваться мгновениям красоты...,– заметил, открывая выставку ее автор – создатель фонда RevaFoudation, соучредитель благотворительного фонда «Будущее». Михаил Рева – знаковый для Одессы художник, автор «12-го стула» и «Одесского времени» в Горсаду, фонтанов у Воронцовского дворца и в Греческом парке, «Ангела милосердия» на Пушкинской в Центре Б.Литвака, «Дома Солнца» на Ланжероне, «Книжника» у Национальнальной научной библиотеки....

Revelation – часть международного проекта, который дальше поедет в Европу и Америку. А одесситы смогут любоваться выставкой еще до конца года.

 


В Украинском театре нынешней осенью состоялась самая громкая премьера года. Новый главный режиссер театра Максим Голенко поставил спектакль «Собачье сердце» по мотивам произведений Михаила Булгакова. Грубое вмешательство в законы природы, как и изменения государственной системы с помощью революционных переворотов, не приносят ничего хорошего. Глобальный советский эксперимент изначально был обречен на провал. Зрителей, настроившихся на политический памфлет, предвестник репрессий 30-х годов, эксперимент «преображения» профессором Преображенским доброго пса Шарика в отъявленного негодяя и хама пролетария Шарикова, ждет много неожиданностей. Театральная постановка вышла за рамки одной булгаковской повести, получив новое звучание. В ней нашли место реминисценции на другие произведения мастера – «Роковые яйца» и «Морфий». Все это особенным и страшным образом сплетается в единое действие: заспиртованные уродцы в огромных пробирках, чекисты ГПУ в кожаных плащах, сопровождающие все действие, обилие крови. Режиссеру удалось передать дух и атмосферу 20-х годов прошлого века. И зрителей охватывает липкий страх, что эта страница нашей истории еще не перевернута и не завершена окончательно. Словом, нужно смотреть, размышлять и анализировать. К этому призывает нас новая, несомненно, удачная театральная работа.


В октябре Музей современного искусства Одессы представил масштабную выставку «ТИРС». Сложная аббревиатура – это название первого в Украине музея современного искусства, который был основан в Одессе в 1990-м году, когда в СССР еще не было сформированной арт-среды. За первые шесть лет активной деятельности его создатели собрали большую коллекцию и представили более тридцати некоммерческих проектов художников из стран СНГ и Европы.

«ТИРС» впервые открыл новое искусство широкой аудитории», – вспоминает первый директор музея Феликс Кохрит. Спустя 30 лет в МСИО возродили память о незаслуженно забытых, знаковых событиях в истории современного искусства города и страны. Работы из коллекции ТИРС, полученные МСИО для реставрации, сохранения и включения в экспозицию – стали основой проекта. Фото и видеоархив «ТИРСа» дают возможность воссоздать объемный образ первых лет деятельности музея, увидеть то, что могло исчезнуть навсегда.


Традиционно в самые жаркие августовские дни в Одессе прошел 4-х дневный Международный книжный фестиваль «Зеленая волна». Это был первый фестиваль, который не открывал Михаил Жванецкий – не смог приехать из-за пандемии в Одессу.

2020 год – непростой для всего мира, отменено большинство профильных и массовых мероприятий. Но люди и книги по-прежнему нуждаются друг в друге. Поэтому устроители решили все же побороться за проведение книжной ярмарки и сопутствующих ей мероприятий и провели фестиваль офлайн. Одновременно – при поддержке Украинского культурного фонда – большая часть программы была переведена в диджитал-форматы.

Фестивальный центр расположился на главной аллее парка им. Т. Г. Шевченко с локациями: «Книжная аллея», «Книжная сцена» и «Территория творчества».

Книжную ярмарку и все события фестиваля посетили за 4 дня, по приблизительным оценкам, более 12 тысяч человек. Состоялся и Корнейчуковский фестиваль детской литературы, неотъемлемая часть «Зеленой волны».

В книжной ярмарке фестиваля приняли участие 56 издательств и книготорговых предприятий Украины. Прошло 96 фестивальных мероприятий, из них 44 – для детей и подростков и 52 – для взрослых. Участники конкурсов – из Украины, Франции, Израиля, России, Словакии, США, Германии. Были встречи с авторами, чтения, поэтический марафон, образовательные и познавательные программы для взрослых и детей, камерные спектакли и концерты. А Львовский национальный литературно-мемориальный музей Ивана Франко привез в Одессу мобильную выставку-лабиринт «Franko from A to Z».

Впервые в рамках «Зеленой волны» проводился Всеукраинский форум «Українська книга на Одещині». Он подарил любителям книги презентации новых книг и издательских проектов, творческие встречи, мастер-классы, дискуссии по актуальным вопросам издательского дела и книгораспространения и выездной Праздник украинской книги в Доброславе.


Более 150 тысяч онлайн-просмотров получил 11-й Одесский международный кинофестиваль, который впервые проходил в необычном формате с 25 сентября по 3 октября. В кратчайшие сроки была создана уникальная платформа, позволившая совершить просмотры ярких событий мира кино в условиях пандемии. 100 кинодеятелей виртуально приняли участие в кинофестивале этого года, а его аудиторию составили 350 тысяч зрителей.

Вкратце – его итоги. По результатам зрительского голосования Гран-при в Международной программе ОМКФ-2020 получил фильм «Ужин в Америке» режиссера Адама Ремейера. Приз зрительских симпатий в Национальной программе завоевала лента «Виктор_Робот». А лучшим фильмом жюри назвало фильм «Атлантида» Валентина Васяновича.

А вот традиционный кинопоказ на Потемкинской лестнице прошел вполне реально. На масштабном киноперфомансе под открытым небом в сопровождении оркестра зрителям показали классику немецкого экспрессионизма «Голем, как он пришел в мир» (режиссеры К.Безе и П.Вегенр), которому в этом году исполнилось 100 лет!


В Одессе появился свой новый бытописатель, Бабель в юбке ХХI века. Юлия Верба пишет свою Одесскую сагу, и у нее это хорошо получается. Издав первую книгу рассказов «Молдаванское отродье», получившую высокую оценку читателей, автор получила заказ от главного редактора издательства «Фолио», пожелавшего роман с продолжением из 4-х частей об Одессе. И процесс пошел. Из-под пера Юлии стала выходить Одесская сага – история до – и послереволюционной Одессы в подробностях, жизнь четырех поколений двора Молдаванки с историческими катаклизмами, житейскими бурями, маленькими скандалами и большими трагедиями.

Словом, история города со всеми ее перипетиями сквозь призму одного двора, история семьи через жернова истории. Жизнь его обитателей с их живописным языком, еврейским юмором и сочными диалогами никогда не была безоблачной и легкой. Случались и бандистские разборки, погромы и революции, красные комиссары и нэпманы, контрабанда и голодомор, Книга пронизана историческими подробностями из жизни Одессы.

Юлия Верба:

– Я пошла по кратчайшему пути. Кто мне близок – конечно, семья. Всегда хотела рассказать историю семьи. Это был вызов. Я всю жизнь в «малой форме». К счастью сохранился семейный архив, фотографии. Помогла работа в библиотечных и электронных архивах.

Юлия – одна из двух дочерей легендарного капитана Анатолия Вербы. Талантливых! Юля – писатель и журналист. Леся – художник и музыкант. Повезло Одессе. Повезло и читателям, не только одесским: «Одесскую Сагу» с восторгом читают и активно обсуждают в разных уголках мира. А на полках последовательно выкладываются томики Саги: «Понаехали», «Ноев Ковчег», «Нэцах». Последнее означает седьмую цифру сфирот в каббале и переводится как «вечность» или «торжество» и символизирует победу и стойкость в терпении и вере. Роман «Нэцах» — про выдержку, силу и выносливость, – качества, которые помогают в любых условиях, при всех властях сохранить себя, свои корни. То самое легендарное одесское жизнелюбие. Сколо выйдет четвертый том. И тогда...

Думаю, Одесская Сага Юлии Вербы обречена на экранизацию. Ах, какой одесский сериал получится!


Но и Леся Верба не отстала от сестры в этом году. Яркая художница организовала в конце мая в Музее западного и восточного искусства выставку, посвященную легендарным эмигрантам, «прочертившим новое лицо стран, в которых они создавали будущее, воспроизводя свои глобальные идеи».

В яркой поп-артовской манере были запечатлены Иван Бунин, Соломия Крушельницкая, Владимир Горовиц, Игорь Сикорский, Александр Вертинский, даже Никола Тесла и Альберт Эйнштейн. А ко Дню города художница порадовала экспозицией «Ты в сердце моем», в которую вошли коллажи на темы одесских песен, получивших всемирную известность. Выставка состоялась во Всемирном клубе одесситов. Одна картина – одна песня – одна история. Когда Леся Верба устала на авторских экскурсиях пересказывать эти поразительные истории посетителям выставки, то решила издать книгу «Истории неОДЕССКИХ песен» с авторскими иллюстрациями и диском с песнями. Презентация сборника состоялась в последний день октября в Летнем театре Горсада с участием одесских музыкантов. Теперь Леся Верба готовит большой сольный концерт.

Авербух – это звучит гордо!

Тридцать первого октября исполнилось 90 лет заслуженному врачу Украины, старейшему фтизиатру страны, серьезному ученому, талантливому литератору, члену Национального союза журналистов Украины, почетному члену Всемирного клуба одесситов Леониду Григорьевичу Авербуху.

Говорить об этом человеке, одессите в седьмом поколении можно только в превосходной степени. Профессионал своего дела, интереснейший собеседник, доброжелательный и харизматичный человек, щедро наделенный от природы талантами, обладающий потрясающим чувством юмора, острым умом и энциклопедическими знаниями и готовый этими знаниями делиться. И это не дифирамбы, приличествующие юбилею, не красивые эпитеты для газетной передовицы, а лишь малая толика того, чего заслуживает о себе услышать Леонид Григорьевич, гордость отечественной медицины и нашего города.


– 90 лет – красивая и солидная цифра. Леонид Григорьевич, как вы относитесь к своему возрасту?

– Стараюсь относиться философски. Иногда удается. Если бы еще удавалось обходиться без болезней, было бы совсем хорошо. У меня есть четверостишье и на эту тему:

«Свои скрыть мысли не умею
И честно вам сказать придётся:
Я радуюсь, что я старею –
Немногим это удаётся…».

Долгое время я был самым младшим. Я очень спешил и поэтому в свое время поступил сразу во второй класс. Был самым младшим из 300 студентов на курсе, самым младшим на выпуске врачей. Я был самым младшим врачом в больнице, где работал после окончания Института. Наконец, в 28 лет я был самым младшим заведующим отделением, где все ординаторы были старше меня. А сейчас я вдруг оказался самым старшим. Я почти не встречаю людей старше меня. К сожалению, ушли многие мои спутники, попутчики. Потери, сплошные потери. Кого ни тронь, никого нет.

– Какие события вашей жизни являются для вас самыми важными?

– Самое болезненное, негативное, но очень яркое впечатление – это расставание с отцом перед отправкой на фронт и известие о его гибели при обороне Севастополя. Гибель отца стала самой страшной потерей. Самые позитивные впечатления – окончание института, защита диссертации, успехи во врачебной деятельности, рождение детей, внуков. У меня уже есть потрясающие правнуки, они живут в Австралии. Это огромная радость. Когда на меня по Скайпу смотрит моя 10-месячная правнучка, мне кажется, что она про меня знает все.

– Леонид Григорьевич, вы же и сами являетесь участником войны, имеете боевые медали.

– Да, в 14 лет, с мая по октябрь 1944 года в Ташкенте я работал статистиком костно-суставного отделения в Узбекском институте туберкулеза, где лежали и раненные. А мама там заведовала рентгенологическим отделением, как и в Одессе. За это я получил рабочую хлебную карточку. Уволены мы были одним приказом и в октябре 1944 года вернулись в Одессу. А спустя годы, пройдя военную подготовку, являлся врачом танкового полка, лейтенантом медицинской службы, начальником управления госпитальной базы фронта (в запасе). Фронта никакого не было, но «если завтра война…».

– Родившись в семье врачей, вы с детства знали, что будете врачом?

– Нет, конечно, хотя врачами были и мама, и дядя. Я хотел быть милиционером, пожарным. Но рано поверил, что буду врачом, больше того, хотел быть военным врачом. Мама никогда мне не советовала, хотя я в точности скопировал ее профессию. Она занималась противотуберкулезной деятельностью, но меня не агитировала. Когда я сообщил, куда буду поступать, мама только спросила: «Ты хорошо подумал?» Мама полностью мне доверила это решение.

– А как случилось, что после восьмого класса вы ушли из школы?

– 1 сентября 1945 года я пришел в свою 43-ю мужскую школу и увидел, что парта, за которой мне нужно сидеть, мала, ноги не помещаются. Я пожаловался директору, который у нас преподавал историю. Тот пообещал заменить парту. Но я по-прежнему оставался сидеть за маленькой партой. После третьей жалобы я сказал, что в школу больше не приду. И ушел. Мама переживала, но не вмешивалась. Месяц я болтался без дела, потом поступил на подготовительные курсы Строительного института. За один учебный год прошел программу двух лет и экстерном сдал экзамены на аттестат зрелости за два класса на и вступительные на лечебный факультет в Медин. В то лето 1946-го я сдал 21 экзамен и в 15 лет стал студентом института.

– Ваш непрерывный трудовой стаж внушает глубокое уважение: начали работу в 1952 году, а на заслуженный отдых отправились лишь в 88 лет, в 2018 году, после инфаркта и двух операций на сердце. Последние восемь лет трудились не в родном Противотуберкулезном диспансере, а в лаборатории медленных инфекций Противочумного института. Ранее удавалось совмещать работу в двух этих серьезных учреждениях!

– У меня счастливая врачебная жизнь. Мне удавалось всё в конечном счете. Грех жаловаться. У меня более ста научных публикаций. Пять профессиональных научных монографий. Я – соавтор Закона о борьбе с туберкулезом. Я – автор книги «Туберкулез: этапы борьбы, обретения и потери», которой я горжусь и которая есть во всех ведущих библиотеках мира.
Но то, что сегодня происходит в стране, меня как врача-фтизиатра не может не волновать. В советское время лечение туберкулеза было: длительное, комплексное, комбинированное, этапное – стационар, санаторий, амбулатория. Все это сегодня рухнуло. У нас разрушена противотуберкулезная служба. Не так давно в Одесской области было 26 противотуберкулезных диспансеров, только в Одессе было 6 диспансеров. Сейчас – ни одного! Мне очень больно. А ситуация с туберкулезом хуже, чем, когда провозгласили эпидемию туберкулеза. И самые высокие показатели заболеваемости – в Одесской области. При этом некоторые утверждают, что эпидемии этого хронического заболевания в Украине нет. Произошла подмена понятий: борьбы – на противодействие, а это принципиальная разница.
Имевшийся на улице Белинского диспансер перепрофилирован в Областной центр социально-значимых заболеваний. К ним отнесли: туберкулез, ВИЧ и гепатит. Я этого не понимаю: все болезни социально значимые. Разве кардиология, онкология – не социально значимые заболевания?!
На фоне COVID-19 все почему-то меркнет. Идет перепрофилирование медучреждений. Вплоть до того, что Институт туберкулеза Академии медицинских наук Украины перепрофилируют сегодня в Противоковидный центр. А где будут лечиться туберкулезные больные с COVID? Их же нельзя лечить вместе с остальными.
Уверен: Ульяна Супрун, будучи министром, нанесла отечественному здравоохранению колоссальный вред. Но вместо того, чтобы привлечь ее к уголовной ответственности, ей позволяют кем-то работать здесь, в стране, которой она принесла столько вреда своими действиями. Безнаказанное вредительство! При Сталине вредителями объявляли безвинных людей. А здесь налицо настоящее вредительство, но безнаказанное.

–Что вы думаете как врач о свалившейся на мир пандемии коронавируса?

– Несомненна искусственная природа Covid-19. Это мутогенез, последствий которого невозможно предвидеть. Его свойства малоизвестны, и он преподносит сюрпризы. Ковид-скептикам, хочу объяснить, что есть электронная микроскопия, и ученые воочию видят, как выглядит Covid-19. Хочется верить, что вакцина, над которой сейчас работают ученые всего мира, будет достаточно эффективной. Но рекомендация вакцин к массовому производству – процесс долгий. Я не специалист в этой области, но предполагаю, что быстро эта общемировая ситуация не нормализуется, к сожалению.

– На этом фоне особую важность приобретает профессии медика.

– Врачи сегодня совершают героизм, показывают примеры подвижничества, рискуя жизнью и здоровьем. Меня тоже всегда спрашивали: не боитесь работать с туберкулезными больными? А в нашем медицинском сообществе это даже не обсуждалось. Я выбрал эту профессию и занимался ею всю жизнь. Врачи, медсестры, санитары, – все в зоне риска. Ведь медики противотуберкулезных учреждений болеют туберкулезом в два-три раза чаще. Можно смеяться – но ни я, ни мои коллеги никогда не носили маски. Старались держать дистанцию, да и то не всегда получалось.

– Сравнительно недавно вместе с группой ученых, математиков вы сделали серьезную научную работу – уникальный атлас. Расскажите о нем.

– Это моя идея и моя гордость – Атлас, основанный на многофакторных показателях распространенности туберкулеза в Украине. Над ним трудился целый коллектив авторов – 12 ученых, врачей, математиков. Очень надеюсь, что накопленные знания помогут моим коллегам-врачам профильных учреждений в успешной борьбе с эпидемией туберкулеза.

– Кроме профессиональных научных книг вы являетесь автором литературных произведений, успешно печатаетесь в журнальных и газетных изданиях.

– У меня вышло более 700 газетных и журнальных статей, в том числе – в альманахе «Дерибасовская-Ришельевская» и газете «Всемирные одесские новости». 16 лет назад меня даже приняли в Союз журналистов Украины. А первая моя газетная публикация вышла в «Пионерской правде» еще в 1939 году, когда мне было 9 лет. Я написал заметку о школьной военной игре «На штурм». Нас делили на роты, батальоны, а я был командиром отделения. У нас была форма, мы носили петлицы, похожие на армейские. Предчувствие войны уже витало в воздухе: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов». Я и сейчас являюсь членом редколлегии газеты «Доброе дело», в каждом номере которой выходит моя колонка. Кроме того, я веду блог и откликаюсь на происходящие события, даты, высказываю свою точку зрения.

– Кроме журналистских публикаций Леонид Авербух давно пишет шутливые четверостишия, называя их «лёнчиками».

– Я рифмовал всегда: в школе, в институте. Рифмы давались легко. Из-под пера выходили стишки сатирические, юмористические, злые, веселые, поздравления к дням рождения и юбилеям.

«Мне по душе сухарики,
тебе по вкусу пончики.
У Губермана – «гарики»,
у Авербуха – «лёнчики».

Уже вышло пять книжек с четверостишьями. Там есть обо всем. В них можно найти ответ на любой вопрос.
У меня все по пять. Пять монографий, пять любимых «лёнчиков». И пять публицистических книг – об истории разведки, о музах поэтов.
Не так давно я издал биографическую книгу «Видел. Слышал. Знал». Инициатором ее написания была моя жена, она же ее редактировала, будучи уже тяжело больной, и успела подержать ее в руках. Без моей жены Ирины Александровны у меня ничего не получилось бы.

– Леонид Григорьевич, ваш день рождения приходится на 31 октября, Хэллоуин, холодящий кровь праздник. Вы это как-то ощущаете?

– И по этому поводу у меня есть четверостишье:

«Я знаю, что не я один
пришел в сей мир в Хэллоуин.
Давно известно всем вполне:
частица черта есть во мне».

Мистику в своей жизни наблюдаю, она связана со светом. Вот даже сегодня, ожидаю интервью, а у нас в доме неожиданно выключился свет. Подумал: как же мы будем общаться? Хорошо бы дали свет. Тут же дали свет. Другая история. В сквере Космонавтов, где я гуляю, установили около сорока торшерных фонарей. Подхожу как-то к одному из фонарей – он погас. В следующий вечер та же история. В третий раз решил подойти к знакомому фонарю. Он не горит. Но как только я подошел, он зажегся. Мистические ощущения. Была еще одна мистическая история, медицинская. У меня года два побаливали ноги. Спускаюсь как-то к морю в начале июля. А морская вода невероятно холодная. Залез я в воду буквально на минуту и выскочил обратно. Возвращаюсь и замечаю, что ноги не болят. И больше они не болели! С точки зрения медицины происшедшее можно объяснить холодовым шоком, ударом. Но мне неизвестны из опыта такие факты.
Впрочем, мистика, или религия – все это на уровне веры.

У меня есть четверостишие:

«Со знаньем веру я сопоставляю
И вам могу сказать об этом так:
Я верую лишь в то, чего не знаю.
А знание – не вера, а верняк».

– Так вы верующий человек?

– Я – агностик, формальная религиозность мне не свойственна. Но думаю, что веруют все: кто – в то, что бог есть, кто – в то, что бога нет. А знать нам не дано. Но есть вещи, которые я не могу объяснить без мистики. Скажем, когда я в общественном транспорте по беспроводному телефону разговариваю с Австралией и вижу собеседников, то понимаю, что есть что-то выше моего понимания: природа, бог, провидение.

Беседовала Наталья Бржестовская.

   


31 октября 2020 года, исполнилось 90 лет Леониду Григорьевичу Авербуху.

Когда-то Маяковский задавал вопрос – делать жизнь с кого? – и сам себе отвечал – с товарища Дзержинского.

Старался делать. И чем закончилось…

Думаю правильный ответ – делать жизнь с врача от Бога – Леонида ибн Григорича.

Думаете шучу? Ни в коей мере.

Достойнейший человек.

Если бы меня спросили, какая черта характера у него основная – ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬ.

Уверен, поэтому и прожил счастливо первые 90 лет.

Ему было 12 лет, когда в боях под Севастополем погиб отец.

Ему было 13 лет, когда начал работать.

В эвакуации помогал маме – врачу.

Вернувшись в Одессу, а он одессит в семи поколениях, закончил медин.

Как и мать, выбрал специальностью – фтизиатрию – болезни легких и самую страшную из них – туберкулез.

Скольких людей спас? Никто не подсчитывал. Но я знаю его бывших пациентов. Да и мне однажды, когда обнаружил опухоль в моих легких, помог.

А ведь все могло в судьбе Лени Авербуха сложиться иначе. Как он мечтал стать шпионом.

Сколько книг прочитал про разведчиков. Рвался, просился, но отказали. Форма носа не соответствовала стандарту.

Но Леонид Григорьевич человек упрямый.

Собрал картотеку о евреях – разведчиках. И в издательстве «Оптимум» выпустил книжку. Знай наших!

Как и Чехов, Вересаев, Булгаков, доктор Авербух – писатель.

Конечно, должен был написать роман «Как я не стал Штирлицем»… Когда-то в Одессу приехал Юлиан Семенов, целый день провел у нас в редакции, рассказывал о прототипах Штирлица, но Авербуха не упоминал. Так что книга о несостоявшемся Штирлице должна пополнить нас знаниями о собственных Мюллерах…

А книг у Леонида Авербуха немало. Томики стихов – «лёнчиков», краеведческие исследования, автобиографический фолиант… В нашем альманахе почти два года он публиковал очерки о музах одесских поэтов. И результат – новая книга.

Кстати, то, что Леонид Григорьевич так много внимания уделил любовницам поэтов, приоткрывает еще одну его черту – он ЖИЗНЕЛЮБ.

Как видно, и это качество помогает долго и счастливо жить.

Уверен, что впереди у Леонида Григорьевича до библейских 120 еще тридцать лет счастливой жизни.

Планов у него множество. А он привык выполнять свои планы.

Так что, когда через десять лет будете поздравлять Авербуха со столетием, убедитесь, что не бездельничал.

И завершить это признание в любви Леониду Григорьевичу хотел бы словами Пушкина.

Поэты всегда пророки. И «наше всё» очень точно предугадал, что нужно нам сегодня:

«Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

Дорогой Леонид Григорьевич, а еще точнее – Лёня, до 120 в здравии, в творчестве, в любви.

Евгений Голубовский

 

Ветер с моря в Праге

В пражском Доме национальных меньшинств состоялась презентация двух новых книг Евгения Деменка, изданных в 2020 году. «Свежий ветер с моря. Записки одесского путешественника» вышла из печати в издательстве «Фолио» в июле. А весной московское издательство «Молодая Гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей» подготовило и выпустило в свет двухтысячным тиражом том «Давид Бурлюк: Инстинкт эстетического самосохранения».

Одессит Евгений Деменок живёт сейчас в Праге, но, как истинный патриот, ведёт активную просветительскую и общественную деятельность в своей родной Одессе. Один из создателей литературной студии «Зелёная лампа» при Всемирном клубе одесситов, Евгений является членом Президентского Совета ВКО. При его участии прошёл «Форум одесской интеллигенции». Выступает и как меценат: по его инициативе в Одессе установлены мемориальные доски деятелям литературы и искусства – Юрию Олеше, Кириаку Костанди, Михаилу Врубелю, Алексею Кручёных, Давиду Бурлюку.

Необычный формат презентации двух, на первый взгляд, различных по жанру сочинений, предложенный Деменком, объясняется очевидным совпадением авторских интересов. Это два увлечения – путешествия и искусство. Евгений часто путешествует, а, живя в Праге и будучи знатоком искусства, он не мог не заинтересоваться семьей Давида Бурлюка, в частности, его младшими сестрами Марианной и Людмилой, которые волей обстоятельств тоже оказались в чешской столице. Ещё в 2013 году на основе документов из их семейного архива он написал книгу «Новое о Бурлюках». Книга нашла отклик у читающей публики, и логичным образом, как продолжение темы, вышла его работа о самом Давиде Бурлюке: о жизни в в разных странах, о приездах в Прагу, о путешествиях.

«Меня часто спрашивают – почему Бурлюк?»– сказал Евгений в начале презентации. «Во-первых, величина его масштаба остаётся до сих пор не понятой. Даже если не принимать во внимание почти 20 тысяч написанных им полотен и тысячи стихотворений, он сделал для развития русского и украинского авангарда столько, что диву даёшься. Он открыл Маяковского как поэта. Именно он дал Алексею Кручёных идею для написания самого знаменитого его стихотворения, «Дыр булл щыл». Именно он издал первый том сочинений В.Хлебникова. Именно он с Михаилом Ларионовым организовал самую первую в истории русского авангарда выставку “Венок-Стефанос”.

Во-вторых, биография Бурлюка до конца не была изучена и описана. За свои неполные восемьдесят пять лет жизни он успел пожить и прославиться в трёх странах: России, Японии и Америке. И никто ещё не сводил в одной книге все детали его биографии.

Ну, а в-третьих, у меня оказалось немало никем ещё не изученных и описанных документов из архива его сестёр. Более сотни писем, его дневники, стихи, журналы… А писать, будучи первооткрывателем, очень интересно».

Конечно, личность Давида Бурлюка, его творческое влияние и наследие неоднократно привлекало внимание общественности. В ряду значимых работ стоит упомянуть, в первую очередь, книгу о Бурлюке и русских футуристах его сподвижника Бенедикта Лившица «Полутораглазый стрелец». Затем в 1944 году в США была опубликована первая монография о Бурлюке, написанная известным коллекционером Катрин Дрейер. А недавно в России издан альбом Владимира Полякова «Художник Давид Бурлюк». Во всех работах, безусловно, есть и биографические данные, и исследования о художественных или поэтических достоинствах произведений футуриста Давида Бурлюка. Но основным мотивом, которым руководствовался Евгений Деменок, было желание написать прежде всего о нём самом, о его семье, ввести в научный оборот его письма, дневники, рукописи, то есть ту информацию, которая раньше не публиковалась. И это ему блестяще удалось.

Рассказывая о работе над данной книгой, автор подчеркнул, что Давид Бурлюк смог стать успешным, несмотря на все жизненные коллизии и перипетии. Его энергии и предприимчивости, умению находить таланты, его любви к искусству можно только позавидовать. Сначала – знаменитое турне кубофутуристов, затем – «Большое сибирское турне». Покорение Японии – там он дал толчок развитию японского футуризма. И вновь испытание – Америка, огромная, не готовая ещё принять новое искусство. Двадцать лет понадобилось Давиду Давидовичу, чтобы покорить и её.

Когда Бурлюк в 1922 году уезжал – как оказалось, навсегда – в Америку, он думал, что и эта страна примет его с распростертыми объятиями. Но ему понадобилось долгих двадцать лет, чтобы добиться признания. Пришлось начать всё с нуля, бороться за выживание – иногда даже нечем было платить за жилье. Но природное трудолюбие, талант и умение организовать жизнь вокруг себя позволили ему достичь успеха. Его картины приобретали американские знаменитости, такие, как Гершвин; он активно общался с Генри Миллером, Рокуэллом Кентом, сотрудничал с ведущими галереями. Бурлюк нащупал то, что оказалось интересным американцам – это было в первую очередь наивное искусство. Достигнув благополучия и став успешным в Америке, Давид Бурлюк жаждал признания и на родине. Он переживал болезненно тот факт, что его недостаточно знают в Советском Союзе. И хотя ему довелось побывать в СССР дважды, в 1956 и 1965 году, никто и не подумал вернуть ему его работы из запасников музеев, которые он сам никогда туда не отдавал. Его стихи не публиковались, на родине никто не обирался популяризировать его творчество.

Давид Бурлюк прожил долгую жизнь, она была соткана из взлётов и падений, но всегда была насыщена и творчеством, и путешествиями. Когда-то они с Владимиром Маяковским сговорились, что совершат кругосветное путешествие. Давид Давидович свое обещание выполнил, свою кругосветку он совершил в 80 лет.

Об этом и многом другом рассказывает в своей книге Евгений Деменок. Так же, как его герой, он любит путешествовать и рассказывает об этом читателям в своей книге «Свежий ветер с моря». Вы бывали в Австрии, в Греции, в Италии? А в Никарагуа или в Коста-Рике? Сопоставьте свои впечатления с впечатлениями Евгения Деменка. Я уверена, что пытливый читатель и путешественник все равно найдет в его путевых заметках нечто новое и интересное, то, что сам мог вовремя не заметить. Вам откроется возможность вместе с автором побывать в четырнадцати странах. Не сомневаюсь, что взгляд знатока искусств, любознательного коллекционера свежих знаний Евгения Деменка никогда не будет лишним.

И в заключение замечу: Евгений Деменок в 2018 году стал лауреатом премии Международной отметины имени отца русского футуризма Давида Бурлюка, учрежденной в 1990 году Академией Зауми. Премия присуждается ежегодно за достижения в области современного авангардного творчества, а также за исследования об историческом и современном авангарде и популяризацию направления.

Прочтите его книги. Они о сложном, но написаны просто и доступно и будут интересны широкому кругу читателей. А для кого-то, может быть, послужат стимулом узнать больше о русском авангарде, об «отце российского футуризма», или станут поводом для занимательного путешествия по городам и странам.

Линаида Давыдова, историк.

Код доступа

33 морских камушка. Ровно столько было раннеутренних летних заплывов на любимом пляже на 12-й станции Фонтана в этом году. За три года, с тех пор, как мне все-таки удалось преодолеть лень и научиться встречать утро на море, которое в Одессе всегда рядом, все стало родным и привычным в этом удивительном месте, где, доплыв до волнореза, ты видишь, освещенные ласковым утренним солнцем, золотисто-розовые купола. По левую руку – купола Свято-Успенского мужского монастыря, по правую руку – купол храма Марии Магдалины на 9-й станции.

А когда поднимаешься на Большую Фонтанскую дорогу, то выходишь к барельефу Анны Ахматовой. Здесь, где-то в глубине аллеи стоял дом, в котором родилась Анна Горенко. Я привычно притрагиваюсь к холодной мраморной руке и всегда теплому ее плечу, умываю Анну влажными салфетками, стирая уличную пыль и паутину, повторяю про себя строчки Марины Цветаевой: «… В утренний сонный час, кажется, четверть пятого, я полюбила Вас, Анна Ахматова» (естественно, я приходила сюда совсем не в четверть пятого, а часа на три позже).

Иногда я безмолвным шепотом тщеславно пристраивалась к ее выстраданному: «Я научилась просто, мудро жить, смотреть на небо и молиться Богу…». Радуюсь возле каменной Анны обнадеживающим изменениям: ей стали чаще приносить цветы, и я не одна теперь летом «дежурю по Анне», кто-то тоже стал отирать пыль и паутину с ее лика.

И, как все одесситы, не могу сдержать гнева от других изменений: склоны застраиваются уродливыми многоэтажками ( и дело тут не в эстетике этих, с позволения сказать, сооружений, а в том, что здесь они предельно уродливы и неуместны. И не будет счастья, покоя, радости тем, кто рискнет стать их обитателями).

Летние утренние купания стали привычны как воздух, как глоток воды, как солнечный свет. Привычно уплываю далеко-далеко, на что мои знакомые – тоже раннеутренние купальщицы, мирно плещущиеся возле берега и изощряющиеся в йоговской гимнастике, так же привычно спрашивают: ну как там, в Турции?

А я в своей благословенной Турции, начинающейся прямо за волнорезом, читаю вслух любимые стихи и «ору» любимые песни, не страдая от отсутствия слуха и голоса, оставляя право на страдания от моих неблагозвучных музыкальных экзерсисов чайкам, бакланам и, конечно же, восхитительной красоты медузам. От последних пару раз получала за это обжигающие, охлаждающие мой пыл, но не очень опасные ожоги.

Было удивительное впечатление, когда мое утреннее купание совпало с начавшимся еще накануне вечером фестивалем танго. Танго продолжало звучать утром на весь пляж, я теперь не сомневаюсь, что танго как никакая другая музыка идет морскому побережью. Я могла подплыть близко-близко к белому павильону, который каждое лето возводят на причале пляжа, и видеть танцующие пары в полном конкурсном вооружении. Как не почувствовать себя андерсеновской Русалочкой, заворожённо заглядевшейся в мир людей.

А вот самое яркое, пронзительное впечатление. В одно туманное утро я «потеряла» мои купола монастырского собора, которые всегда так ярко видны и освещены утренними лучами. А тут как будто кто-то резинкой стер, кто-то бесконечно любимый и близкий закрыл доступ к своей страничке, если говорить привычным нам сегодня языком. Я испугалась не на шутку и стала вглядываться изо всех сил, пыталась что-то сделать с глазами, снова научить их видеть. Туман пощадил меня и как-то визуально намекнул на то, что купола не пропали, показались смутные силуэты, которые постепенно становились все отчетливее. И я снова смогла дышать и плавать. Снова смогла жить. Подумалось, что доступ не закрыт, а ограничен, ограничен не кем-то, а мной самой, собственными иллюзиями, туманами, тщеславием и еще массой всего ненужного и натужного.

И не мне знать, откроется ли когда-нибудь Код доступа… А пока c благодарностью за все щедрые дары этого лета кидаю свои 33 камушка в лето следующее.

Инна Голубович,
профессор, доктор философских наук

2 ноября в американском Нью-Джерси на 94-м году жизни в больнице умер известный писатель Аркадий Львов.

Трубадур одесского двора

Песенка Булата Окуджавы так легко переосмысливается в судьбе Аркадия Львова. Двор в Авчинниковском переулке, где прошли его одесские годы, стал не только темой, но и смыслом его творчества, ввели в большую русскую литературу,в её «дворянский сан».

Аркадий Львов чувствовал Одессу, любил её, понимал одесский язык. А его почти нигде в родном городе не печатали. Почти… Потому что была «Комсомольская искра», которая делала вид, что не понимает «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе». И редакторы, сменяясь, как эстафетную палочку, передавали газете прозу Аркадия Львовича Бинштейна, укрывшегося под псевдонимом «Аркадий Львов» от бдящего ока цензуры.

А потом Аркадия Львова полюбила Москва. Конечно, не вся Москва, но В. Катаев, Б. Полевой, А. Твардовский, К. Симонов. Этого было достаточно, чтобы печататься в самой многотиражной газете «Неделя», быть принятым в московское отделение Союза писателей. Одесские прозаики не замечали коллегу, а когда он им слишком надоел пребыванием в столичной литературе, пошли доносы. Аркадий Львов, докладывали его коллеги, – главарь сионистского подполья в Одессе, представитель клуба «Бабель» в Варшаве.

После четвёртой «беседы» генерал Куварзин, возглавлявший одесский КГБ, сквозь зубы скажет: «Не подтвердилось». Тем не менее, его изгнали из родного города.

Одно из самых страшных воспоминаний. Хоть рукописи романа ему разрешили вывезти, таможенник по листу разбрасывал книгу. К молодому офицеру подошёл сослуживец, ветеран, и тихо сказал: «Ты очумел? Ведь ты человеческие мозги пускаешь по ветру!». Разные были люди. Это навсегда запомнил Аркадий. И его эмигрантские рассказы не желчные, а мудрые, как и велит Одесса.

В эмиграции был дописан роман «Двор», принёсший ему успех, славу. Вот только два отзыва. Нина Берберова: «Аркадий Львов – явление уникальное в американском, да и не только американском русском зарубежье…». Айзек Башевис Зингер, лауреат Нобелевской премии: «Двор» – наивысшее достижение Аркадия Львова и, одновременно, одно из самых фундаментальных произведений современной литературы».

Аркадий Львов покинул Одессу в 1976 году. Работал в Вильсоновском и Гарвардском центрах. С 30 ноября 1976 года его голос зазвучал на радио «Свобода». Он работал для русской и украинской редакции, так как знал языки и проблематику. За эти годы, кроме создания рассказов, романов, писатель выпустил 8 000 программ – это 20 000 страниц текста!

В 1990 году, когда появилась возможность приехать в СССР, он прилетел в Москву, а затем в Одессу. Родной город притягивал. Это была основа его литературы, здесь жили герои его «Двора». Сколько раз он приезжал за эти годы в Одессу – не сосчитать. Когда-то секретарь обкома партии Лидия Всеволодовна Гладкая иронически говорила ему, что писатели жалуются – он «непристойно много пишет». Отшутился: «Жизнь не удалась, нужно работать на бессмертие».

В декабре 2002 года Аркадий Львов решением жюри при горсовете стал «Одесситом года». Роман «Двор» возвёл его в литературное дворянство. Он отплатил ему тем же, прославив Одессу, Авчинниковский переулок на весь читающий мир.

В Одессе вышел шеститомник Аркадия Львова. Издательство Ивана Захарова в Москве выпустило отдельной книгой две части «Двора». Можно уже жить с гонораров, со славы. А писатель «непристойно много пишет». И звучит его голос на «Свободе», и знакома с ним каждая семья, новые поколения семейств его двора.

– Аркадий, первый том твоего собранияя сочинений начинается не ранними рассказами, а именно романом «Двор», очень значимым произведением – о жизни не только двора,– страны, о каждом из нас. Что для тебя главное в романе?

– Главное – наша жизнь, какой она была на самом деле. Свои ранние рассказы я делал в форме исповедальной прозы. Но в 1968 году я поставил себе задачу: написать роман отстраненно – жизнь должна рассказывать самое себя. Я отчётливо помню, как я сказал Константину Симонову, человеку, который много для меня сделал, что хочу написать роман о жизни простых людей. Но вот название не могу придумать – «Мой двор», «Твой двор»… Он остановился и, слегка грассируя, ответил: «Двор»! Просто «Двор»! Огромный, как вся империя». Ну, дальше я сказал, что, по моему видению, советская власть крепка тем, что в каждом дворе есть свой дворовый Сталин. Я не писал политическую вещь. Все разговоры о политике привносились теми, кто занимался политикой. А люди простые жили заботами дня: «А вы читали в газете?.. А вы слыхали?..». Помню, ребёнком я услышал:

– Вы знаете, итальянцы бомбили Аддис-Абебу.

– Как?

– Слушайте, Аддис – это же почти Одесса, а Беба – это Беба, что там ещё объяснять!

Так я ребенком узнал, что все страны находятся рядом с Одессой. У нас даже было соревнование: мы залазили на крышу дома и смотрели, кто первый увидит Турцию.

– Ваш дом – это Авчинниковский переулок, номер…?

– Четырнадцать – угловой дом, а по Троицкой это был пятьдесят четвёртый номер. Это дом Котляревского, где ещё были одесские биндюжники. Среди них был такой Шломо Баренгауз. Мне было шесть лет, когда он посадил меня на свою подводу и повёз в порт. Меня поразило, что со своими лошадьми он разговаривал на идиш. Я спросил:

– Дядя Баренгауз, они что, не понимают русского языка?

– О, если бы ты знал русский язык так, как они, то был бы второй Карл Маркс.

Вот такие были разговоры, можно сказать, с политическими мотивами.

–Тебе удалось вывезти роман. Его издали на многих языках. У некоторых получилось устроиться на Западе, у других нет. Как это получилось у тебя? Только оттого, что ты великолепный журналист и работаешь для «Радио Свобода»? Или потому, что у тебя была твоя проза, которая издавалась?

– Журналистом я стал не совсем по доброй воле – надо было зарабатывать на жизнь. На «Радио Свобода» я был единственным автором, который писал на двух языках. Но мой писательский язык, естественно, русский.Но писать я начал с американских рассказов. Когда я опубликовал «Инструктаж в Риме», был буквально скандал, потому что я описал, как в Риме принимали евреев. Это резко отличалось от того, что писали в газетах и как люди себе представляли. Жизнь была суровее. Первое время для меня было дорого поехать на метро. Я должен был точно рассчитать, сколько кварталов надо пройти – если десять-двадцать, то, конечно, пешком. А попробуй в Одессе «двадцать кварталов пешком» – это можно весь город обойти. Были знаковые встречи. Одна из них – с моим кумиром Айзеком Азимовым. Мне дали его домашний номер, я позвонил, представился. Оказалось, он знал моё имя.

– Ну, это совершенно нормально, ведь Стругацкие писали предисловие к твоим книгам.

– Нет, Айзек Азимов рецензировал сборник советской фантастики на английском языке. Там был мой рассказ о школе будущего, где мальчик общается не с учителями, а с машинами, с электронным учителем. Мой товарищ в Москве Давид Полторак работал тогда в Институте общеполитехнического обучения Академии педагогических наук, и он сказал, что это абсурд – учителя-машины. А спустя тридцать лет написал мне: «Как ты мог тогда предвидеть?». Азимов написал тогда эссе «Новые учителя». Он пригласил меня на конференцию писателей-фантастов. Это было для меня огромное событие. Три с половиной тысячи фантастов заполонили весь отель «Хилтон»! Азимов ввёл меня в это общество.

Мои рассказы начали переводить на английский язык. Я пытался опубликовать «Двор», но ничего не получалось. Первое издание «Двора» вышло в Париже на французском. К этому, кстати, был причастен покойный Виктор Некрасов: он меня рекомендовал. Потом, когда уже в Америке переводили роман, то Айзек Башевис-Зингер согласился написать специально к роману текст. В 1985 году я получил, благодаря французским изданиям, место в институте Международного Вильсоновского центра. Моим директором был Джим Биллингтон, позже возглавивший библиотеку Конгресса. Он мне рассказывал, что над комнатой, которую мне выделили, был наблюдательный пункт Линкольна во время Гражданской войны. И вдруг он бросает фразу, которая меня поразила: «Аркадий, Одесса – это же не город, это же страна».

Они очень чётко выделяли Одессу. Когда Украина получила независимость, меня некоторые не очень образованные американцы спрашивали:

– А где это – Украина?

– Ну, Чёрное море… ну, что ещё… Одесса.

– А, Украина – это там, где Одесса! – всем становилось все ясно.

– Ты сумел сразу попасть в круг крупных американских писателей. И тебе посчастливилось общаться с Довлатовым, Бродским. Хоть пару слов о твоих встречах с ними.

– По приезде я стал печататься в газете «Новое русское слово». Редактором был Андрей Седых – Яков Моисеевич Цвибах. Многие упоминают его как секретаря Бунина, но он был его секретарем только на Нобелевской процедуре. С Сергеем Довлатовым мы десять лет работали бок о бок. Довлатов печатал, в основном, написанное в Союзе. Там он написал «Иностранку», ещё несколько вещей… Он был занят на «Радио Свобода». Тем, что его стали печатать в Нью-Йорке, он обязан Бродскому.

Бродский был очень популярен. У меня с Бродским не было особо близких отношений, но я его хорошо знал. Я предложил ему написать очерк о нём для книги о еврейской ментальности. Бродский мне сказал: «А какое отношение я имею к еврейству?». Он, кстати, ни разу не был в Израиле. Но случилось так, что его смерть опередила мои намерения. Уже после его смерти я написал большой очерк, страниц на семьдесят. Я заинтересовался эллинистическими корнями творчества Бродского, его римскими мотивами. Откуда это у Бродского, сына советского служащего…

– Ну, он сам себя сделал.

– Конечно, но он шёл от Мандельштама. Могу рассказать такой случай. Когда я работал в Русском институте в Гарварде, Бродский получил Нобелевскую премию и приехал к нам. Я публично задал ему вопрос: «Кому вы больше всего обязаны своей поэзией, если говорить об истоках?». Он сказал: «Мандельштаму. Это самый большой поэт ХХ-го века». Потом, через некоторое время ему опять задали этот вопрос, он говорит:

– Нет, я поправлюсь: самый большой поэт ХХ-го века – Марина Цветаева.

– Но вы же только что сказали…

– Да? Я говорил? Может быть…

– Аркадий, ты в Одессе для того, чтобы собрать, находишь ли ты в сегодняшней Одессе людей, которые помогают тебе оживить и расширить круг памяти для твоих книг?

– Конечно, это прошлое, но осталось ещё нечто от того времени. Моё правило: там, где речь идёт о конкретных событиях, которые имели место в истории, надо быть абсолютно точным.

– Как сегодня тебя воспринимают в твоем дворе? Тебя ещё кто-нибудь узнает?

– Несколько лет назад ещё оставались люди, которые делали мне «еврейский комплимент»: «Слушайте, а вы не изменились», – я понимал, что постарел. Да и двор сам тоже изменился – его застроили. Но, так или иначе, это родное место. Во мне происходит некоторое раздвоение: с одной стороны – Одесса, которая живёт во мне, с другой – Одесса, которая открывается моим глазам. Я пришёл на Греческую площадь и увидел это новое здание. Мне приятно, что нижняя часть здания создана по историческим эскизам, но надстройка меня коробит. Хочется, чтобы сохранились архитектурные приметы XIX-го века.

– Как изменилась Одесса за годы перестройки?

– Для меня Одесса – это средиземноморский город. Я это и до отъезда понимал, а после того, как побывал в Барселоне, Неаполе, Генуе, Марселе, убедился в этом совершенно отчётливо. Атмосфера очень близка. Это особое дружеское расположение ко всякому человеку. Даже скандальные сценки отмечены семейным началом: я вас знаю, вы меня знаете, так что вы тут мне не рассказывайте. Это характерная черта Средиземноморья.

– Удивляюсь, почему в Одессе нет «Коза ностры»?

– Потому, что людей, пригодных для этого дела, ликвидировали. Помнишь, у Бабеля – Фроим Грач.

– Кстати, о Фроиме Граче. Мне всегда казалось, что ты вырос на советской литературе, Катаеве, Симонове. Но я понимаю, чо без Бабеля не было бы писателя Аркадия Львова. Например, «Горячее солнце Одессы»… Бабель говорил, что в русскую литературу вливается этот солнцепек Одессы, и он даст свои плоды. Ты прочувствовал это сам или в основу твоего мироощущения легли книги Бабеля?

– Они они отвечали моему мироощущению. Но если говорить о художественной ткани, то действительно заставлял вибрировать струны моей души не «Белеет парус одинокий», а, конечно же, бабелевские рассказы. Хотя я прекрасно понимаю, что «Одесские рассказы» – это стилизация, а гениальна, с моей точки зрения, «Конармия». «Одесские рассказы» – это миф.

– И твой «Двор» – это тоже миф. Мифотворцам слава!

Евгений Голубовский

Об истинном покорителе Измаила в декабре 1790 года

…Идея Иосифа де Рибаса создания Черноморской гребной флотилии из затопленных турецких лодок сразу же вызвала многочисленные насмешки. А.В.Суворов тоже оказался поначалу среди скептиков. Вскоре последние были посрамлены: флотилия, созданная в конце 1789 года, покрыла себя неувядаемой славой победоносными действиями на Дунае и активным участием во взятии Измаила в декабре 1790 года. Командиром флотилии с экипажем из черноморских казаков был сам Иосиф де Рибас. Его брат Эммануил командовал размещенным на лодках флотилии отрядом гренадеров. И здесь обратимся к замечательной поэме Д.Байрона «Дон Жуан», где 7-я и 8-я песни посвящены штурму Измаила и благодаря использованию Байроном серьезнейших первоисточников, носят документальный характер, где читаем:

…И к де Рибасу вмиг помчался бей, спеша
Уведомить, что флаг готов спустить паша…

Речь явно идет о капитуляции. Так почему же глупый бей, видимо, все перепутав, спешит к де Рибасу? Ведь безоговорочно известно, что покоритель Измаила – Александр Суворов, и только он! Эту, ставшую прописной, истину легко обнаружить в любом учебнике – как досоветских, так и советских времён. Оказывается, все далеко не так просто. И то, что хорошо знали участники описываемых событий, должны узнать и люди нынешнего поколения: кто всё же является истинным покорителем Измаила. И напомним: Байрон в качестве исторической подосновы использовал, в первую очередь, изыскания Габриэля де Кастельно, «автора одного из первых фундаментальных трудов по истории Новороссии и близкого друга герцога Ришелье», по словам признанного специалиста по истории нашего края Е.В.Полевщиковой.

Мы же возвращаемся под стены турецкой твердыни на Дунае.

…Очевидцы и участники тех событий единодушны: именно казаки Чепеги и Головатого, а также гренадёры-десантники под командованием Эммануила де Рибаса, составляющие экипаж Черноморской гребной флотилии при руководстве Иосифа де Рибаса,– именно они решили исход штурма Измаила. Де Рибас, справедливо полагая, что Измаил, находящийся в фактической блокаде, нужно немедленно брать штурмом, написал несколько рапортов на имя Г.А.Потёмкина:

«И русский генерал, известный де Рибас,
Упорно требовал от генералитета
Назначить общий штурм, но получил отказ…»,– подчёркивает Байрон.

Граф де Ланжерон позднее писал по этому поводу: «Смелость предприятия адмирала де Рибаса, быстрое покорение Тульчи, потом Исакчи дали основания думать, что попытка взять Измаил может иметь успех». Потёмкин же, несмотря на настойчивые указания Екатерины быстрее покончить с турками, медлил. Во-первых, он очень сомневался в успехе штурма, считая Измаил неприступной крепостью. Во-вторых, он и мысли не допускал, чтобы иностранец Рибас поставил победную точку в затянувшейся кампании. В-третьих, Потёмкин, с некоторых пор, резко изменил своё отношение к нему, на что была весьма веская причина личного характера – ревность. Стареющий Потемкин получил основания видеть в де Рибасе серьезного соперника в его отношениях с императрицей. Кроме того, определённую роль сыграла и депеша коменданта крепости султану, беспокоящемуся о её судьбе, перехваченная казачьим разъездом. «Скорее Дунай потечёт в обратном направлении, нежели неверные овладеют Измаилом»,– писалось в ней. И текст депеши – не пустое бахвальство. Крепость была защищена земляным валом, высота которого составляла 4 сажени, а вокруг вала был выкопан глубокий ров. На нем находилось не менее трехсот орудий Гарнизон крепости насчитывал 35 тысяч хорошо подготовленных воинов, и ее вполне можно было считать неприступной.

Видя «непробиваемость» высшего руководства, Рибас решается на отчаянный шаг – самостоятельно штурмовать Измаил, сумев привлечь на свою сторону и сделав единомышленником казачьего атамана Матвея Платова – будущего героя Отечественной войны 1812 года...

…Густой туман, сменившийся мокрым снегом, помешал де Рибасу в назначенный им день идти на штурм. Тут ещё М.И.Кутузов, ябедник, прослышав о секретном плане, поставил в известность о нём А.В.Суворова, а тот, в свою очередь,– главнокомандующего Г.А.Потёмкина. После страшнейшего скандала принимается план… Рибаса, но с коррективами – штурмом должен руководить обязательно русский генерал, для чего под Измаил за восемь(!) дней до окончательно установленной даты приступа, когда уже оговорены важнейшие детали, прибывает А.В.Суворов. Открывая военный совет, он шутливо грозит пальцем де Рибасу и, кивнув в сторону М.И.Кутузова, произносит ставшую знаменитой фразу: «Его и Рибас не проведёт!..».

…Штурм крепости состоялся 11 декабря 1790 года. Как справедливо пишет профессор А.О.Добролюбский, он «…описан многократно, но тенденциозно… Атака главных сил русских войск была задумана как отвлекающая. Основную задачу должен был решать флот (курсив мой – А.Г.)».

События разворачивались следующим образом. Части, руководимые Кутузовым, при попытке захватить расположенный в западной части крепости бастион, откуда турки вели прицельный огонь по прилегающей местности, были отброшены. Без решения этой задачи не могло быть и речи об овладении крепостью. Но казавшийся неприступным бастион был всё же взят, – но не с суши, а с Дуная. Это сделали казаки Чепеги и Головатого и морские гренадёры Эммануила де Рибаса (среди них были Ришелье и Ланжерон). Руководящий их действиями Иосиф де Рибас проявил и личную доблесть, со шпагой в руках первым ворвавшись на бастион. Крепость пала. И теперь понятно, почему именно к Рибасу мчался не такой уж и глупый бей…

Соответственно личному участию последовали награды. Суворов, чьё непосредственное участие во взятии Измаила было лишь «ритуальным» (выражение А.О.Добролюбского), производится в подполковники Преображенского полка (полковником была сама императрица); Ришелье за личное мужество награждается Св.Георгием 4-ой степени и золотой шпагой; М.И.Кутузов – Св.Георгием 3-ей степени. Де Рибас же (внимание!) получает Св.Георгия 2-й степени (этим орденом награждают тех, «кто, лично предводительствуя войском, возьмёт крепость» (курсив мой – Автор). Такую награду имели только восемь офицеров российского флота. Кроме того, ему вручается шпага, усыпанная бриллиантами. В добавление к этим высочайшим наградам Рибас получает право на владение имением в 800 душ в Могилёвской губернии.

«…На третий день после штурма генерал Суворов обедал на борту корабля де Рибаса и высказал много комплиментов, приписывая ему, Рибасу, и не без основания, наибольшую долю чести этого подвига». Приведенная фраза принадлежит Ришелье – человеку, чья честность ни у кого сомнений никогда не вызывала. Как видим, великий полководец Александр Суворов, обессмертивший свое имя во множестве выигранных им сражениях, не нуждается в приписывании ему подвигов, которые он не совершал…

«Если посмотреть на изображение дореволюционного герба Измаила,– пишет А.Добролюбский,– то можно увидеть казацкую чайку на волнах Дуная, «кавальер» (ту самую каменную башню – А.Г.), казацкую саблю и поверженный мусульманский полумесяц. А также знак Георгиевского креста. Составители герба знали, кто был главным действующим лицом при штурме Измаила – Черноморские казаки и десантники-гренадёры под командованием Иосифа де Рибаса».

Ланжерон при штурме Измаила находился в первой десантной колоне (всего таких колон было три), которой командовал генерал-майор Николай Дмитриевич Арсеньев, попавшей под шквальный огонь турок. Получил легкое ранение, но, как вспоминал А.В.Суворов, «…оказал отменную неустрашимость в атаке неприятеля», за что награжден золотой шпагой, на которой значилось: «За храбрость».

«Французские волонтеры покинули Измаил с ощущением исключительности приобретенного ими опыта – и военного, и человеческого. Они были свидетелями настоящей бойни (приказ Суворова был «взять Измаил любой ценой»), героизма солдат и офицеров, но и мелочной зависти генералов русской армии к успехам друг друга и интриг при «дворе» Потемкина». Это мнение Е.Полевщиковой. Трудно не согласиться…

Штурм Измаила и все события, связанные с ним, оставили глубокий след в мировоззрении французов – участников штурма. В своих воспоминаниях, в частности, в «Записке о штурме и взятии Измаила русскими 21 декабря 1790 года г-на Ланжерона, французского офицера, волонтера русской армии», датированной 7 марта 1791 года, он тщательно анализирует как ход подготовки к штурму, так и сам штурм. Ланжерон достоверно описывает потери русских войск и неприятеля. «Штурм, предпринятый в Измаиле,– пишет он,– кровавое событие, превосходящее даже штурм Очакова». И далее: «Этот бой продолжался пять часов: турки были изгнаны с крепостных стен; они забаррикадировались на улицах, и каждый дом был осажден. Наконец в полдень четыреста турок (оставшихся из тридцати тысяч, защищавших город) сложили оружие, и бой прекратился. Последовавший страшный грабеж закончился лишь на следующий день. Почти во всех колоннах мы потеряли треть убитыми и ранеными, а в одной – две трети. На 23 тысячи участников штурма приходилось от 6 до 7 тысяч жертв… Обеспечив русским столько преимуществ для последующей кампании, взятие Измаила вынудит турок заключить мир. Потребовалось несколько дней, чтобы убрать трупы, которыми были заполнены рвы, земляные валы, улицы и большие площади. Не могло быть и речи о том, чтобы спасать раненых, почти все были безжалостно добиты. Были пленные, которые при виде этой жуткой бойни умерли от страха…»

Пагубное впечатление от чрезмерной жестокости победителей высказывали и другие участники штурма, в частности, друг Ланжерона герцог Ришелье. «Прискорбно, что этот триумф стоил такой крови и что он был осквернен беспримерной в истории резней…», – напишет он в своем «Дневнике».

Заканчивая рассказ об историческом штурме Измаила 21 декабря 1790г., Автор не может не подивиться тонкостям российской дипломатии вокруг этой крепости на Дунае, игравшей стратегическое значение не только для Османской империи, но и для России. Во время русско-турецкой войны 1768-1774 гг. отдельный корпус под командованием генерала Н.В.Репнина берет эту крепость, которая в течение полугода становится базой российской Дунайской флотилии. На обустройство такой базы затрачиваются колоссальные людские и финансовые ресурсы. Проходит три с небольшим года, и в июле 1774 года заключается Кючук-Кайнарджийский мирный договор, по условиям которого Измаил… возвращается Турции.

Взятие Измаила в декабре 1790 г., по мнению специалистов, заставило турок искать скорейшие пути к завершению этой войны. Забегая вперед, отмечу: мирный договор будет подписан с большими привилегиями для России в декабре 1791 г. в Яссах. Кстати, с российской стороны, в числе других, договор подписал и Иосиф Михайлович де Рибас. Мог ли он почувствовать тогда, что через несколько лет, на закате лета 1794 года, на землях, полученных Россией в результате подписанного им договора, он станет главным основателем прекрасного города – Одессы?.. Но вот Измаил – вновь возвращается Турции. И свою «прописку» этот город на Дунае будет еще не раз менять. Сложное, все-таки, это дело – дипломатия. Пьер Буаст, знаменитый французский философ и лексикограф, современник тех событий, глубокомысленно заметил: «Чернила дипломатов легко стираются, если они не посыпаны пушечным порохом»…

«Самый замечательный штурм, который, по-моему, когда-либо происходил. Я рад и счастлив, что участвовал в нем, но был бы весьма расстроен, если бы пришлось опять увидеть это зрелище»,– напишет в своих мемуарах граф Роже де Дама, впоследствии губернатор Лиона.

А для Ланжерона, как утверждали его современники и что явствует из оставленных им мемуаров, 1790-й год являлся главным годом всей его жизни...

Анатолий Горбатюк

Вот и подходит к концу этот странный и тяжелый год. Любителей спорта бросало то в жар, то в холод. Еще ранней весной болельщики предвкушали матчи лучших команд континента на финальном этапе футбольного чемпионата Европы и непредсказуемые итоги токийской Олимпиады. Но грянул карантин. Все остановилось. Главные турниры года перенесли на следующий. Организаторы отменили множество международных и внутренних соревнований. Атлеты застряли дома, не понимая к чему и как им готовиться. Однако, летом карантинные меры ослабили, и спортивная жизнь вновь забила ключом.

Наперекор обстоятельствам

Одесские спортсмены не стали исключением. Наперекор обстоятельствам представители десятков видов спорта готовились к турнирам и искали любую возможность проверить свои силы. В этом обзоре мы поговорим о многоликости спорта и успехах наших земляков. Кое-кто интересуется разве что футболом. Но о нем скажем позже. Там, кстати, новый сезон пока протекает успешно.

Ведущие атлеты Одесщины продолжают подготовку к Олимпиаде-2020, которая должна состояться летом...2021 года. Из последних успехов я бы выделил победу Анастасии Тодоровой на Кубке мира по гребле, где она в очередной раз подтвердила свой класс.

Поддержали свой имидж лидеров и наши борцы Владлен Козлюк и Василий Михайлов. Все еще надеются на олимпийские лицензии фехтовальщики Алена Кравацкая и Алина Комащук, саблист Андрей Ягодка. У каждого из них солидный послужной список выступлений за сборную страны и даже олимпийских стартов.

Целую школу мастеров создал за последние годы олимпийский чемпион по стендовой стрельбе Николай Мильчев. Кстати, недавно он отметил 20-летний юбилей своей победы в Сиднее. Ветеран продолжает успешно соревноваться сам и готовить молодежь. Сегодня в стране нет более продуктивного центра, где бы подготовили столько чемпионов. Назову только Алексея и Вячеслава Науменко, Ирину Маловичко, Николая и Веронику Мильчевых, Ивана Лоика. Целая плеяда снайперов.

В течение укороченного сезона множество наград привозили домой наши пловцы и гимнасты, тяжелоатлеты и триатлонисты, легкоатлеты и каратисты.

Рассчитывает на олимпийскую лицензию наш боксер-тяжеловес Цотне Рогава. Этот мощный боец осенью получил неоценимый опыт, поработав в тренировочном лагере чемпиона мира среди профессионалов Александра Усика и проведя с ним серию сложных спарринг-боев. Такая школа наверняка пригодится в ближайшем будущем.

Летом и осенью, когда тренировки шли полным ходом и народ беспрепятственно передвигался по стране, в Одессе прошло огромное количество массовых соревнований по десяткам видов спорта. Многие из них давно стали традиционными, но в нынешнем году прошли в непривычные сроки. Скажем, известная далеко за пределами страны «сотка». Ее скоро уже полвека проводят накануне и в честь освобождения Одессы от фашистов. На сей раз велосипедисты, бегуны и ходоки преодолевали 100 километров по Поясу Славы осенью. Состоялись у нас полумарафонские забеги, парусные регаты, заплывы в открытом море, велогонки Одесса Гран-при, мастер-классы ведущих спортсменов по разным видам спорта для начинающих. На песочке у самой кромки моря соревновались любители пляжных видов спорта.

Кстати, игры с мячом на площадках у моря собирали множество участников и болельщиков, а наши ведущие мастера показывали прекрасные результаты. Громче всех о себе заявил дуэт юных волейболисток Софии Рыловой и Евы Сердюк, выигравших серию турниров в Украине, а потом завоевавших несколько комплектов медалей на европейских чемпионатах в разных возрастных категориях.

Осенью большой урожай медалей в чемпионатах и кубках страны собрали одесские команды регбистов. Мужские и женские. Гандбольный клуб Одесса не только стал призером первенства Украины, но и дебютировал в розыгрыше еврокубка на новой современной арене в Маяках. Уже традиционно играет в еврокубках и волейбольный Химик из Южного. Этой осенью сразу два баскетбольных клуба нашего региона сражались за призы в престижном Финале четырех.

На закуску оставил футбольную тему. Одесский Черноморец с новым тренером Сергеем Ковальцом не перестает удивлять и радовать. На момент написания этой статьи моряки сыграли 13 туров чемпионата и уверенно лидируют. Правда, пока в первой лиге. Но и это для молодой команды отличный результат. Есть надежда, что Черноморец сможет по итогам сезона вернуться в Суперлигу и вернуть себе авторитет, завоеванный предыдущими поколениями.

Скажу о своих впечатлениях о событиях спортивной жизни города последних месяцев. Юные и опытные, начинающие и ветераны даже в период жесткого карантина, когда были закрыты все тренировочные базы, использовали любую возможность сохранить форму. Дома и в скверах, на все том же морском песочке и на Трассе здоровья люди самозабвенно делали упражнения, делились секретами тренировок в непривычном режиме. И сразу ринулись в бой, как только появилась такая возможность. Все отдавали себе отчет, что сложно строить четкие планы и выезжать на не так давно традиционные турниры. Но тренеры и спортсмены не теряют оптимизма. Верят, что все наладится. А значит – нужно быть готовым в любой момент показать свои лучшие результаты.

Мне кажется, стремление достичь поставленной цели помогает спортсменам всех рангов легче пережить непростые времена. И пусть им всем повезет в следующем сезоне!

Аркадий Рыбак

Oceanman Odessa: Спорт смелых в Городе смелых

В сентябре Одесса стала эпицентром спортивной жизни Украины. В третий раз наш город принимал легендарные соревнования Oceanman. В акватории Одесского залива соревновались пловцы, участвующие в международном марафоне на большой открытой воде.

Первый старт состоялся в 2013 году в Испании. Сегодня соревнования Oceanman принимают десятки стран мира. Спортсмены и любители с разным уровнем подготовки, но непременно физически выносливые плывут дистанции – от 500 метров до 10 км. Возраст участников – от 14 лет и без ограничений. Детский заплыв – от 9 до 14 лет.

В Украине проект появился благодаря Власте Шовковской, которая в 2016 году стала чемпионкой мира на дистанции Half Oceanman (5 км) в Бенидорме (Испания). Одесса появилась в списке принимающих городов в 2018 году.

Проект сразу привлек внимание людей из разных стран, открывших для себя новый город – Одессу и новую страну – Украину. В 2018 году в соревнованиях приняли участие 774 спортсмена из 17-ти стран мира. В 2019 – 830. А в 2020, несмотря на пандемию, в Одессе соревновались 900 человек. Все, за исключением нескольких пловцов из Беларуси, – украинцы.

Особенность украинского Oceanman – наличие благотворительного заплыва на дистанцию 1 километр. Все собранные от него средства идут конкретному человеку – на осуществление мечты. В первый год это были новая инвалидная коляска и ноутбук для мальчика Володи, во второй – средства на лечение и цикл операций для девочки Кати. А в этом году – организаторы собирали средства на новый дом для молодой семьи – переселенцев с оккупированных территорий (мамы и двух дочек).

Город безоговорочно поддержал проект. Помогают спасатели и медики, десятки волонтеров. Команда пляжного комплекса «Причала № 1» на Ланжероне, главного партнера проекта, стала полноценным участником соревнований. Муниципальная водолазно-спасательная служба – всегда на высоте. Именно спасатели во время соревнований – на передовой, лицом к лицу с водой и пловцами.

Oceanman – красивый зрелищный проект. Зрелищный. Сотни людей приезжают к нам и оставляют в памяти радость общения с участниками и послевкусие от процесса состязаний. Это не только про спорт. Это про культуру, про туризм, про позиционирование города и страны в мире.

Елена Павлова


Власта Шовковская: Мой Oceanman Odesa

«Свою первую гонку на 5 км я помню отчётливо. Oceanman не делает лёгких трасс. Я выхожу плыть и бороться. Главное – не думать о глубине под твоим животом и о тенях, которые возникают в волнах. Тени страха, твоего личного внутреннего страха, который обязательно нужно победить. Страх есть всегда. Вдох-выдох. Не сбить дыхание, думай о хорошем. Плыви и дыши! Там на берегу тебя ждут! Очень ждут! Ты должна доплыть, не подведи их, они верят в тебя ещё сильнее, чем ты сама веришь в себя. 2016, золотая медаль, Чемпионка Мира Оceanman в своей возрастной 40-49. Много радости вокруг, невероятная концентрация счастья в одном месте. Мне 42 года и внутри мой чертёнок сказал, «рискни, ты ж любишь шампанское?»

Oceanman Odesa. Я понимала, что это будет нелегко. Но желание сделать счастливыми сотни других людей оказалось сильнее. До старта оставалось шесть месяцев, но Одесса ещё об этом не знала!

Три года подряд море закипает в сентябре в Одессе. Если вы ещё это не видели, то обязательно посмотрите. Решитесь плыть? Всегда есть место в стае и для вас. Одесса – город сильных, любящих и преданных людей, и покорить ее море сможет точно такой же. Рискуйте, оно того стоит, уж мне поверьте. Самое тяжёлое – это ждать. А я хочу вернуться плыть, чего я пока так и не сделала в Одессе. И это море, и эти волны остаются еще непокоренными мною. Но это уже история для следующего Оceanman Odesa 2021.

Нам остались его книги, эссе, изречения – его мудрость

Он выходил на сцену со своим потертым портфелем, улыбаясь уголками губ, и с лукавым прищуром глаз читал свои рукописные рассказы. Зал покатывался от смеха, зал обожал автора и часто забывал, какой на самом деле это глубокий писатель. Жванецкий формировал целые смыслы жизни, он был философом нашего времени. Он помогал нам жить. Какое счастье, что нам удалось быть современниками Жванецкого, бывать на его концертах, видеть и слышать его. Цитаты из его многочисленных монологов, миниатюр, пьес и книг настолько прочно вошли в нашу жизнь, что кажется, будто бы они были всегда. Он сам вошёл в жизнь практически каждого из нас. От его искромётного юмора становилось легче на душе.

Михаил Жванецкий

Воздух Одессы

Наш юмор добывается из воздуха и уходит в воздух.
Как пляжные звуки, крики приезжих:
«Все это надо записать»–
тоже уходят в воздух.
Значит юмор, язык, запах еды, красивые женщины –
и есть воздух этого города».
Это всё, что нужно.

*  *  *  *  *
С возрастом образовалась масса ненужного: гантели, запонки, одеколоны, кремы, складные ножи, инструменты, какие-то полные бутылки и, боже мой, эти телефоны, и тренажёр, и спортивный костюм.
И велосипед, и старые пластинки.
И вся музыка.
То ли это путь, то ли — память.
И даже личная жизнь в письмах, в помаде, в телеграммах, квитанциях.
И два детства — одно свое, другое сына.
Почему так много ненужного?
Я ведь живу! — Все говорят, что живу.
Комнаты лишние — кроме одной.
Раковина, душ, туалет.
Часы, телевизор, несколько книг.
Бумага, стол, кровать.
Остальное — исписанные листы.
Одежда одна.
Немного. Но чисто.
Это всё, что было нужно!
Это всё, что будет нужно.
Это всё, что нужно мне по-настоящему.
Остальное всё равно потерял.
Оно теперь у кого-то.

*  *  *  *  *
Трудно предсказать наше будущее…
Главное — это не ошибиться!
Я будущее предсказать не мог.
Я всё время предсказывал прошлое.
И не ошибся.

Я забираю крик обратно

В моей записной книжке 66-го года ноября: «Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!.. Я не хочу быть стариком!..» Три крика...
Сегодня июль 2003-го. И что с того, что не хотел?
Услышал бы меня Господь...
Он точно слышал.
Он просто понял – от какого идиота... Представляю!
Я бы не сел в автомобиль, я б сына не увидел, не посадил за стол сто человек.
Я б моря не увидел из своего окна.
Я бы прохладу летом не включил.
Не знал компьютера.
И не узнал свободы.
И не увидел проводы трех пареньков в Москве.
То главное, что видел в жизни.
Я не прочел бы Оруэлла, Ницше, Пруста.
Себя бы не прочел...
Что делать? За продолжение жизни мы платим старостью. За старость платим смертью...
Кто виноват, что все так дорого?
За право повидать, как взрослым станет сын, услышать, что он скажет, я должен был болеть, лечиться, кашлять. Но я обязан был увидеть другую жизнь.
Отели, яхты, переполненные магазины.
Автомобили, лезущие друг на друга, японский рыбный рынок, греческие острова – как бы увидел, если бы не постарел?
Я много дал. Я дорого купил.
Я заплатил годами, силой, остроумием.
Женщинами.
Красотою ранней смерти, столь любимой у нас в стране.
Я выбрал путь труднее.
Я старел, седел, ушел из ежедневного употребления, из популярности.
Я отдал все, чтоб только посмотреть: газеты, спонсоры, помады, памперсы, суды присяжных...
Пришел, увидел, посмотрел...
А этот вопль: «Я не хочу быть стариком»?!
Ну что же, стой в очередях советской власти, ищи еду, лекарства. Отсиди за анекдот...
Ты был на минном поле. Ты проскочил. Всё позади.
О Господи! Прости. На самом деле, извини.
Я серьезно – прости!
Я забираю крик обратно.
Я прошу там наверху не обижаться. Дай мне обратно! Дай сюда!
Есть разница. Тогда я был специалистом. С той жизнью мы на равных. И кто кого когда имел...
Сейчас смотрю, пишу, перемещаюсь, но не лезу в жизнь.
Поглаживаю по головке тех идиотов, кричащих моим голосом: «Я не хочу быть стариком!»
Т-с-с... Успокойся. И не надо.

Простые вещи

И после того, как не понял сложного и не осуществил, начинаешь открывать простые вещи:
Что спать на воздухе лучше.
Что жить среди зелени лучше.
Что надо поднять упавшего.
Что надо впустить в дом переночевать.
Что надо угостить каждого, кто вошел.
Что надо принести, если попросят.
Что надо заплатить первым.
Что надо сварить бульон для больного, даже чужого.
Что надо не раздражаться на раздражение.
Землю надо любить. Воду надо любить.
Чистый воздух надо любить.
Детей надо захотеть.
Бросить все лишнее. Выбросить хлам.
Остаться с одной женщиной.
Смеяться, если смешно. Громко.
Плакать, если больно. Тихо.
Оскорбить может только плохой человек. Хороший уйдет от твоей обиды.
Надо восстановить свой род и посмотреть, кто там был, чтобы знать откуда.
Не стесняться ходить к врачам.
Ходить на могилы.
Смерть есть смерть.
И до нее какое-то время.

А смерти нет

Зачем бояться смерти?
Великие все умерли – и ничего!..
Благодаря им и жизнь есть.
Ну если, наконец, подумать.
Они же умерли.
Вот это всё написали, оставили и ушли.
Их уже нет.
И ничего...
И не горюют.
Чего ж переживать, когда такие люди, в сто раз умнее, в тысячу талантливее, красивее, трудолюбивее – покойники.
И вроде бы ничуть об этом не жалеют.
Разве они стремятся сюда?..
Вот в это, извините, время?..
Вот к этим, извините, людям.
Вот в эту, извините, жизнь.
Кому сегодня это нужно?
И им сюда не надо...
И нам отсюда не попасть туда.
И как легко читаешь их с восторгом.
Уже вся ночь... Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть...
И вдруг...
Господи, так он же умер! Кто написал.
А спасти?
Теперь-то, может быть, спасли бы...
А надо?
Чтоб он еще что-то сказал?
Он бы не захотел.
В такое время или умереть, или молчать.
Вот что случилось.
Они уже прошли через вот это, о чем я.
Вот почему они так зазвучали.
И музыка, и краски, и слова.
Через эту смерть пройди – и ты в порядке.
И сразу как все просто.
И нынешние, и молодежь, все начинающая и начинающая и дышащая возбуждением.
Да ладно вам!
Вот инструмент...
Вот стол...
Садитесь!
Ты весь в очках, в компьютерах, в паролях.
Подумаешь, секреты...
Через смерть пройдешь, и все поймешь, и все узнаешь, и все не страшно, и ты поймешь и ахнешь.
Так все же умерли – и ничего. Живут!
А смерть – так просто перерыв!

 

"Всемирные одесские новости" № 114, 2020

 

Содержание

 
Колонка редактора
Наталья Бржестовская
01
 
Письма 02
 
Евгений Голубовский, Елена Каракина, Феликс Кохрихт, Ефим Ярошевский, Валерий Хаит, Вероника Долина
Он просто ушёл. В бессмертие
03
 
Сусанна Альперина
Михаила Жванецкого в последний путь провожали аплодисментами
04
 
Леонид Рукман, Евгений Деменок, Юрий Рост, Александр Бирштейн, Владислава Ильинская
Нам остается помнить...
05
 
Григорий Барац
Непреходящие ценности: Море и Жванецкий…
06
 
Виктор Лошак, Савва Либкин
«Талант – это просто, это переживать за других»
07
 
Наталья Бржестовская
Сквозь все преграды року вопреки
08
 
Наталья Бржестовская, Евгений Голубовский
Авербух – это звучит гордо!
10
 
Линаида Давыдова
Ветер с моря в Праге
12
 
Инна Голубович
Код доступа
12
 
Евгений Голубовский
Трубадур одесского двора
13
 
Анатолий Горбатюк
Об истинном покорителе Измаила в декабре 1790 года
14
 
Аркадий Рыбак
Наперекор обстоятельствам
15
 
Елена Павлова
Oceanman Odessa: Спорт смелых в Городе смелых
15
 
Нам остались его книги, эссе, изречения – его мудрость 16

"Всемирные одесские новости" № 113, 2020

 

Содержание

 
Наталья Бржестовская
Колонка редактора
01
 
Письма 02
 
Александр Назаренко
Последнее плавание Капитана
02
 
Достояние
Твои Звезды, Одесса
03
 
Наталья Бржестовская
«Ты ж, Одессит, Мишка!..»
04
 
Евгений Голубовский
«Зеленая волна» 2020
05
 
Сергей Рядченко
Любимая улица в родной Одессе
06
 
Александр Бирштейн
Воспоминания о лете
06
 
Сергей Брайко
Мои Дальние Мельницы
07
 
Юлия Женевская
Как это было…
08
 
Влада Ильинская
«Поднять паруса!» – командуют сестры Вербы
10
 
Юлия Женевская
По волне нашей памяти…
10
 
Дворы нашего детства 11
 
Ирина Вишневская
Бабушкины картины
11
 
Екатерина Безпалова
Москва – Одесса
12
 
Татьяна Войтенко
«Любовь к отеческим гробам»
13
 
Анатолий Горбатюк
Правдивая история о «грибке» на Австрийском пляже
14
 
Анатолий Горбатюк
Памяти Николая Голощапова
14
 
Аркадий Хасин
Этот фильм снимался в Одессе
15
 
Евгений Голубовский
Премия Бабеля 2020
16
 
Ефим Ярошевский
Из цикла рассказов «Цветные сны»
16

Премия Бабеля 2020

Вот и оглашены имена победителей IV сезона Одесской международной литературной премии им. Исаака Бабеля, учрежденной Всемирным клубом одесситов. Традиционно церемония объявления имен лауреатов и дипломантов состоялась 12 июля, в день рождения писателя. А вот неожиданностью стало, что проводить ее в этот раз пришлось в режиме онлайн.
Имена дипломантов Премии Бабеля 2020:

– Игорь Зайцев (Украина) за рассказ «Так получилось»;

– Лера Манович (Россия) за цикл рассказов «Чокнутые»;

– Михаил Полюга (Украина) за рассказ «Искры затухающего костра»;

– Ася Умарова (Россия) за рассказ «Унесенная ветром»;

– Александра Ходорковская (США) за рассказ «Эсик».

И Лауреаты Премии Бабеля 2020:

– 3-е место разделили два номинанта:

Михаил Шевелев (Россия) за цикл рассказов «Родные языки» и

Ефим Ярошевский (Германия) за цикл рассказов «Одесские сны».

2-е место завоевала Елена Долгопят (Россия) за рассказ «Объект».

1-е место с вручением приза Премии Бабеля «Колесо судьбы получил Александр Хургин (Германия) за цикл рассказов «Свет в конце подвала».

Поздравляем!!! А награды лауреатам сезона Премии-2020 будут вручены в Одессе во время церемонии награждения ПЯТОЙ ЮБИЛЕЙНОЙ ПРЕМИИ- 2021. Очень надеемся, что уже в следующем году будут подарки, цветы, , холодное вино, музыка, счастливые лица победителей, гости. Уже не виртуальные, а вполне осязаемые. А мы представляем читателям новые произведения одного из победителей нынешней премии – одессита Ефима Ярошевского.


В этом году на литературной карте Одессы несколько значимых юбилеев. Бунин, Куприн, Жаботинский. Но в этом ряду не может быть забыт и Ефим Ярошевский, которому 19 марта 2020 года исполнилось 85 лет.

Ефим Ярошевский – тонкий, оригинальный, я бы сказал, очень одесский писатель. Его путь в литературу был трудным. Преподаватель литературы, особенно в вечерней школе,– пожалуйста. Писатель – нет, погодите. И это – погодите – Ефим Яковлевич слышал до 60 лет. И не то что фамилия не нравилась, имя не нравилось, отчество не нравилось, естественно, национальность не нравилась, но еще больше не нравилась оптика – не так смотрел на наш прекрасный и радостный мир. Ну, если бы смеялся… Так нет. Он иронизировал.

С 70-х годов самой популярной книгой в одесском самиздате был роман Ярошевского «Провинциальный роман-с». Его передавали друг другу буквально по страницам, казалось, что он безразмерен, что он на все времена.

Сейчас, из 2020 года, повторю то, что считал, о чем писал в 1995 году в газете «Вестник региона», требуя издать роман Ярошевского.

«Провинциальный роман-с», если считать страницы, всего лишь повесть. Но если дышать его воздухом – это эпос, сказ о битнической Одессе, о том, что племя художников и влюбленных, литераторов и городских сумасшедших на берегу Черного моря прописано навечно, как бы ни усердствовали обкомы всех партий. Этот эпос – не история болезни, а сама болезнь общества, приговор ему. И поэтому не прочитать его нельзя, а для этого необходимо издать».

И издали. Сначала в Нью-Йорке в 1998 году, затем в Мюнхене в 2000, затем в Петербурге и лишь после этого в Одессе.

Можно было опасаться, что Ярошевский повторит судьбу Грибоедова, оставшись автором единственного горя от ума – «Провинциального роман-са». Но потом в Одессе вышла его прелестная книжка стихов «Поэты пишут в стол», затем последовали большие книги стихов и прозы «Королевское лето» и «Холодный ветер юга». И стало ясно, что в неформальной литературе Одессы есть свой лидер Ефим Ярошевский, притяжение которого ощущали и Игорь Павлов, и Галя Маркелова, и Толя Гланц, и Шурик Рихтер… А у романа в творчестве его автора было долгое эхо. Цикл новелл «Эхо романа». Фантасмагории автора, в которых мемуары столь же правдивы, как сны Гоголя или Кафки. А Ефим Ярошевский работает над новой книгой большой прозы. Как мало кто, он знает, что настоящая литература – это «ворованный воздух». Поэтому и ворует его у себя. И когда хватает дыхания, пишет новую книгу.

«Юго-Запад» продолжается.

Евгений Голубовский


Ефим Ярошевский
Из цикла рассказов «Цветные сны»

Ефим ЯрошевскийВ парадной на улице Пастера

В парадной на улице Пастера во втором пролете тихо, тепло. Уютно сопит электрическая лампочка под цветным куполом, затканным бессмертной паутиной.

Изящный витражик узкого средневекового окна. Терпеливый мрамор, густо исписанный за последние полтора века. Последние чистые уголки, не загаженные еще прыщавой шпаной и пэтэушниками, не заплеванные кровавыми окурками из нечистых ртов. Не подпорченные ядовитой кошачьей мочой и человечьей блевотиной.

Тут можно отдохнуть, переждать дождь, непогоду, выкурить заветную сигаретку, почитать книжку, поцеловаться… (Я открыл этот уголок лет семнадцать назад. Давненько же тут не был…)

На табличках — старые благородные фамилии: Михельсон, Дворецкий, Канцлер, Кутузов, Рубинштейн. Был даже Хаим Смоленский, адвокат. Старые русские интеллигенты (из евреев) оби тали тут…

Где-то здесь жил известный доктор Левинзон. Исключительный педиатр и диагност. Зубной врач Марменштейн (мосты, коронки, протезы). Д-р Зоя Альфонсовна Шейн (морфинизм, заикание, пьянство, половые расстройства, ишиас).

Но это было давно. Теперь тут тихо, паутина и не то. Жильцы ЖЭКа № 617/14, а не гинекологи, ювелиры и протезисты с частной зубной практикой (на дому).

Зато тут можно высунуться из разбитого слухового окошка, уронить на голову дворника старое ведро, плюнуть в сырую одесскую ночь…

Потом все изменилось

…На Староконном было людно и рыбно. В сверкающих аквариумах лениво плавали пожилые китайские вуалехвосты в густой кровавой чешуе, бегали в чистых, как слеза, водах юркие сперматозоиды мелких живородящих гуппий. В цветных стекляшках и диковинных пуговицах, в переплетах бывших изданий «Анакреон» и «Нива» отражался веселый одесский мир. Старички в узких пасхальных брючках — старых, заглаженных до блеска штанах в полоску (а-ля Макс Линдер) продавали и никак не могли продать тесемки от цейссовских пенсне, авторучки без колпачков, открытки с видами Конотопа и Праги образца 1908 года, лакированные заготовки от бывших ботинок с красными пыльными стельками, забытый бабушкой бинокль из бархатной ложи одесского городского театра. Приходил сюда знаменитый Гуревич, ведя за руку задумчивого сына. На полу и асфальте известный художник торговал картинами и багдадским сыром. Высокий, похожий на Вана Клиберна Володя Стрельников не очень успешно продавал старые книги, писал акварели. Приходил увенчанный командорскими усами, с тремя попугаями на плечах неунывающий Люсьен Дульфан. Появлялся Валик Хрущ — энергичный, бодрый, в серой элегантной шляпке, интересовался стамесочками, замочками, птичками, рыбками, старыми фолиантами, ценами на нефть, старыми автопокрышками, каучуком, хорошей оптикой, освежителями краски. Сияло одесское солнце, жизнь была прекрасна и впереди…

…Потом все изменилось. Всюду была какая-то неясность. Денег не платили, аплодисментов не было слышно, лучшие книги исчезали с прилавков, зелень продавали по высокой цене, фильмы снимались по чужим сценариям, пахло нефтью…

Дул ровный, как веревка, ветер. Шел 1980 год. Дул, раздувая жабры, теплый ветер с окраин. Таяло в небе, на бульваре звенели в ведре дворничихины сосульки. За окном, освещенное жабрами рыб, мерцало большое тяжелое море.

Над зданием оперетты — мокрый кривой месяц.

Был март. Кричали вороны. Полной грудью дышал пустырь, шевелился ночной чернозем, стадион еще не был построен. Кругом были ночь и туман, заваленная сырыми досками пустошь, заколоченная на зиму луна. Начиналась какая-то дикая весна, с ранним цветением и морозами, по ночам снились кошмары…

Где-то далеко Хрущ задыхался от столичного смога, на магнитофонные ленты наматывалась жизнь, а счастья все не было… У Вики пили чай с крепкой, но не той заваркой, читали стихи, смотрели на икебану за окном, вспоминали прошедшее лето, играли в слова и молились. Билли преданно смотрел в глаза, на морде у него моталась слюна. Порто-франко медленно опускался на древнее дно...

Чистый запах моря и тумана

Между тем Хрущ, увлеченно строгая уже не первый год инкрустированный шкафчик для Мили, сгорбившись над изделием, слегка заикаясь, говорил:

— Г-глупость — это, конечно, д-дар Божий, но нельзя же, блядь, ею з-злоупотреблять! Извини, это я не о тебе. Это я про себя подумал. Чаю не хочешь?

Кто только ни приходил тогда в их общую с Викой квартиру на Новорыбной,

18! Кончалось одесское лето, влажная ночь, как антилопа, ходила по городу.

Огромная спелая луна подымалась над Отрадой и горизонтом. Из теплого моря, по-русалочьи хохоча, выбегали купальщицы. Какой-то тип, стоя над обрывом, мочился под луной в Понт Эвксинский. Толпы озаренных придурков бродили по пляжу и прилегающим мостовым и окрестностям. Никто не спал в эту ночь, все было пропитано чистым запахом моря, рыбы, песка, соли и тумана…

Во дворе на Канатной, где жила тогда Маша Марусенко, уже совсем стемнело, зажглись звезды. Под открытым всему миру небом играли в шахматы.

Толик Гланц, проигрывая партию Гарику Гордону, слегка опечалился. Но лица не терял и говорил меланхолически (теряя фигуру):

— Ну вот, ты взял у меня коня. Теперь я стал бесконечным…

Над Молдаванкой коптил старый, видавший виды месяц…

К оглавлению

Этот фильм снимался в Одессе

На карантине я просмотрел в Интернете много фильмов, и старых советских, и зарубежных. Среди них – итальянская картина «Легенда о пианисте», получившая первую премию Европейской академии киноискусства и премию «Золотой глобус». А игравший главную роль знаменитый английский киноактер Тим Рот был номинирован на Оскар.

И тут я вспомнил, что был… свидетелем съемок «Пианиста». И не просто свидетелем. Я даже помогал снимать этот фильм!

А дело было так. В конце 1997 года я прилетел в Одессу из Сингапура. О своих злоключениях в том рейсе я писал в очерке «Призрак сингапурского рейда», который был опубликован в «Вечерней Одессе», а потом вошел в одну из моих книг. Я был старшим механиком теплохода «Петр Старостин», когда эпоха Черноморского пароходства медленно подходила к концу. Туда меня назначили после того, как мой «Аркадий Гайдар», на котором я проработал много лет, был продан в Индию, на металлолом. Там я увидел, как умирают пароходы. Судно с полного хода выбрасывается на песчаный берег и валится на борт. А когда рабочие начинают резать автогеном стальной корпус, кажется, что судно, умирая, кричит от нестерпимой боли.

«Петр Старостин» пришел в Сингапур на ремонт. В ожидании ремонта нас поставили на дальний рейд. Вскоре продукты, питьевая вода и топливо закончились. Мы дали в пароходство 10 аварийных радиограмм. Но ни на одну не получили ответ. Питались пойманной рыбой и спасались от жажды дождевой водой. Для меня это мучение длилось два месяца. С трудом мне удалось связаться по радио с представителем пароходства в Сингапуре. Он прислал за мной катер и помог улететь в Одессу. Там я отправился в прокуратуру и рассказал о бедственном положении наших моряков.

А вскоре я получил от капитана радиограмму. В ней говорилось, что судно продано пароходством какой-то одесской частной судоходной компании, снабжено всем необходимым и поставлено в ремонт. В Одессу «Петр Старостин» вернулся через полгода уже под другим именем. Так закончилась эта эпопея.

Я оформил пенсию. Но жить на нее было тяжело. И, сев за руль своего «Жигуленка», я занялся частным извозом. «Кастрюлил», как говорили тогда в Одессе.

Однажды, проезжая по проспекту Шевченко, я увидел стоявшего на остановке капитана Кима Никифоровича Голубенко, кстати, Героя социалистического труда. Он ждал троллейбус. Награду Ким Никифорович получил из рук самого Никиты Хрущева – за прорыв американской блокады Кубы, куда на турбоходе «Юрий Гагарин» Ким Никифорович одним из первых советских капитанов доставил большое количество продовольствия и медикаментов.

Это было в дни знаменитого Карибского кризиса, когда восставшую от американского диктата Кубу взял в блокаду чуть ли не весь американский военный флот. Но капитан К.Голубенко пошел на прорыв. И когда «Юрий Гагарин» вошел в гаванский порт, на причале его встречала восторженная толпа кубинцев во главе со своим вождем Фиделем Кастро.

Я написал тогда о капитане К. Голубенко большой очерк для газеты «Правда». Но в скором времени на Кима Никифоровича свалились неприятности: он выгнал с судна пьяницу-помполита, номенклатуру парткома пароходства, за это на него ополчились партийные чиновники, и Голубенко был снят с судна.

Узнав об этом, я позвонил в Москву, в редакцию «Правды». Оттуда в Одессу вылетел корреспондент этой, главной в то время коммунистической газеты в СССР. Он разобрался с делом К.Голубенко, и Ким Никифорович снова поднялся на капитанский мостик своего турбохода. Потом работал капитаном самого большего в стране балкера «Ялта». После «Ялты» был капитаном-наставником пароходства, председателем Ассоциации одесских капитанов. Когда мы с ним встретились, Ким Никифорович, оформив пенсию, продолжал работать капитаном тренажерного судна «Лесозаводск».

Этот тренажер стоял в Военной гавани, и на нем моряки обучались борьбе за живучесть своих судов. Тренировались тушить пожары, заделывали пробоины, учились спускать спасательные плоты и пользоваться гидрокостюмами в случаях оставления гибнущего теплохода.

Я предложил подвезти старого друга, и Ким Никифорович, сев рядом со мной, закурил и сказал:

– Мне на «Лесозаводск». И мне нужен старший механик. Пойдешь?

– Вы предлагаете мне работу?

– Ну да. Правда, после развала пароходства денег нам не платят. То нас хочет забрать Высшая мореходка, то порт. Но главное, нас взяла в аренду одна итальянская кинокомпания. Хотят снимать на «Лесозаводске» какой-то фильм. Скоро приедут в Одессу, и тогда мы с тобой заработаем пару копеек.

Мне предложили работу! И кто? Капитан Голубенко! Конечно, я с радостью согласился. И уже утром был на борту «Лесозаводска». Было это в начале февраля 1998 года. Старший механик «Лесозаводска» уходил с судна по болезни. Я быстро принял у него дела, задав только один вопрос: «Почему судно не отапливается? В каюте холодней, чем на улице!»

– А у нас котел топить нечем. Ни грамма мазута, – ответил стармех. – Так что, смотрите, не простудитесь!

Итальянцы приехали к вечеру того же дня, и Ким Никифорович позвал меня в свою просторную каюту с ними знакомиться.

Их было трое. Знаменитый режиссер Джузеппе Торнаторе, продюсер и кинооператор. Фамилии последних не помню. В каюте было очень холодно. Итальянцы сидели в пальто и в меховых шапках-ушанках, купленных, очевидно, уже в Одессе.

В Одессу Торнаторе привел случай. Будучи по каким-то своим делам в Москве в посольстве Италии, он рассказал, что ищет судно для съемок своего нового фильма. Сотрудники посольства навели справки и посоветовали поехать в Одессу. Там на мертвом якоре стоит судно-тренажер, на котором демонтирован главный двигатель. И просторное машинное отделение вполне могло сойтит за кочегарку океанского лайнера столетней давности. Торнаторе прилетел в Одессу, побывал на «Лесозаводске» и понял, что это то, что он искал. Немедленно был подписан контракт. Так «Лесозаводск» стал местом съемок всем известной сегодня киноленты, фильма-эпопеи.

Нашу беседу переводила молодая переводчица, преподаватель Одесского университета, которую итальянцы пригласили на «Лесозаводск» на время съемок фильма. Капитан угощал гостей армянским коньяком и аккуратно нарезанными лимонами, в качестве закуски.

Познакомив меня с итальянцами, Ким Никифорович сказал:

– Поезжай утром в нефтегавань. Я слышал, там можно купить мазут. Съемки будут идти весь февраль и март. Сколько нам потребуется топлива на это время?

– Тонн тридцать, – ответил я.

– Узнай, сколько это будет стоить. Деньги итальянцы дадут.

Рано утром следующего дня я был уже в нефтегавани, где стояли бензовозы с соляркой, бензином и мазутом. Торг шел как на Привозе, когда на зиму запасаются картошкой. Узнав цены на мазут, я быстро договорился с одним владельцем бензовоза, объяснил ему, куда доставить топливо.

В тот же день мазут был доставлен к борту «Лесозаводска» и перекачен на судно. Мы разожгли котел, подняли пар, и в помещениях стало тепло.

Электроэнергию «Лесозаводск» получал с берега по кабелю, так как судовые дизель-генераторы были в нерабочем состоянии. Получаемый с берега свет то загорался, то гас. За несколько дней я с двумя мотористами привел в порядок один из дизель-генераторов запустил его в работу, обеспечив судну постоянное освещение.

И – съемки фильма начались!

Фильм назывался «Легенда о пианисте», главную роль в котором исполнил известный британский актер Тим Рот. Сюжет картины такой. В начале прошлого века океанский лайнер «Вирджиния» совершает рейсы между Европой и Америкой, перевозя в США, кроме обыкновенных пассажиров, множество эмигрантов. Как-то во время рейса в коробке из под лимонов негр-кочегар находит младенца, подброшенного в кочегарку. Кочегар усыновляет ребенка. Мальчик растет на лайнере, не сходя на берег, становится любимцем команды. В портах его прячут от таможенников и пограничников. Каким-то непостижимым образом он осваивает игру на стоявшем в музыкальном салоне лайнера рояле. Способный юноша становится незаурядным пианистом, играет в оркестре, развлекая пассажиров. Его виртуозную игру замечают продюсеры из числа пассажиров и приглашают выступать в разных городах Америки. Но его дом – лайнер, и ни на какие предложения он не соглашается. В фильме есть и любовь, и драма. А вот чем заканчивается фильм, не помню.

На «Лесозаводске» снимались кадры в кочегарке лайнера. Для этого итальянские декораторы создали в машинном отделении судна имитацию корабельных паровых котлов, в топках которых пылало пламя. И такой же имитацией были кучи угля.

Между съемок, помню, были наши посиделки в капитанской каюте за «рюмкой чая» с режиссером Джузеппе Торнаторе и героем фильма Тимом Ротом.

На палубах «Лесозаводска» снимали и массовые сцены. Людей приглашали для съемок на одесском «Привозе», «Новом рынке», привозили из города в порт на автобусах. Одесситы с удовольствием изображали восторженных эмигрантов, которые, видя приближающийся американский берег, кричат: «Америка! Америка!». По фильму перед ними предстает статуя Свободы и небоскребы Нью-Йорка. Но это уже хитрости монтажа.

Киносъемки завершились на «Лесозаводске» в начале апреля 1998 года. Тепло попрощавшись, итальянцы уехали. Вскоре после их отъезда капитан Голубенко заболел, а в мае умер. Похоронили Кима Никифоровича на 2-м Христианском кладбище. А на доме, где он жил по проспекту Шевченко, члены Ассоциации одесских капитанов установили мемориальную доску. На ней значится: «В этом доме жил Герой социалистического труда, капитан дальнего плавания Ким Никифорович Голубенко». От себя добавлю: «Замечательный человек и превосходный капитан»

А что касается итальянского фильма, то теперь вы знаете, что эту трогательную историю снимали в Одессе.

Аркадий Хасин

К оглавлению