colontitle

 Юбилейный номер газеты

Собирающий камни

Конечно, первая ассоциация — библейская. Есть время разбрасывать камни, есть время собирать камни. И вот тут я убежден, что Игорь Викторович Авербах принадлежал к тем, кто ощущал нравственную обязанность соединять, помогать, опекать, созидать, одним словом — собирать камни.

Первая ассоциация так совпала со второй, что и не поймешь, какая первая. Игорь Авербах — строитель. И для него собирать камни было профессией. Состояние души у этого человека настолько совпадало с профессией, что помогало жить, чувствовать себя нужным другим.

Я познакомился с Игорем Викторовичем не четыре года назад, когда он стал членом Президентского совета Всемирного клуба одесситов, а пятнадцать лет тому, когда по просьбе первого секретаря Приморского райкома Валентина Симоненко Виктор Лошак и я отправились к управляющему трестом “Южгидроспецстрой”, председателю совета строительных организаций Одессы

И.В. Авербаху, чтобы написать о нем для “Вечерки”. Это был “заказной” очерк о передовике соцсоревнования, о еврее, сумевшем в годы государственного антисемитизма доказать, что он настолько хороший специалист, настолько талантливый организатор, что обойтись без него было нельзя (правильнее сказать — трудно, ибо уволили его позднее с этой должности, и он создавал новую строительную организацию с нуля). Но даже тогда, в том “дежурном” очерке мы почувствовали обаяние этого бесконечно доброго и романтичного человека, труженика, для которого быть начальником означало делать лучше других, спать меньше других, шуткой, песней, частушкой поднимать настроение всем, кто рядом.

И еще — он очень любил стихи Владимира Маяковского и тогда полуподпольные песни Владимира Высоцкого.

Сейчас, просматривая его архив, я увидел, как много стихов ему писали друзья, даже бабушка жены Ирины Александровны объяснялась ему в любви в стихах. Я просматривал папку с поздравлениями, шуточными фотографиями, почетными грамотами и ощущал, что представить Игоря Викторовича людям, не знавшим его, сможет не столько перечень строек, даже не его мысли об организации строительного дела, а вот такой коллаж из фотографий, писем, стихов порой от самых неожиданных людей.

На Старый Новый год — 13 января 1992-го — Игорю Викторовичу прислал открытку Александр Менделевич Баренбойм, тоже человек-легенда, воспитатель многих и многих театральных деятелей нашего города.

В моем блокноте алфавитном,
Где чья-то жизнь и чей-то прах,
На первом месте, самом видном,
Судьбою вписан Авербах.

Что алфавит?Он для порядка,
Его мы знаем наизусть.
Но “И.В. Авербах” — загадка,
И отгадать я не берусь.

Ищу, но не найду ответа:
Какого Бога он посол,
С какой неведомой планеты
На землю грешную сошел?
На землю, где по воле рока

На лица, судьбы и дела,
Печать греха, печать порока,
Как тень затмения легла.
Сей жребий нам Судьбою роздан.

Но вот спасительная суть:
Чем ночь темней,
тем ярче звезды,
И мы по звездам ищем путь.

Комментировать стихи нет нужды. Они искренни — и в этом их достоинство. Как и то, что с афористичной точностью Александр Менделевич ощутил, что для многих в этой жизни Игорь Авербах был путеводной звездочкой.

Еще более неожиданной была для меня находка в архиве письма Юрия Владыченко. Я знал и любил этого человека, сопереживал его неприятностям, той травле партийных боссов, которая и свела его в могилу. Но не знал о нежной дружбе, любви, которая была у Юрия Владыченко с Игорем Авербахом. Несколько дней назад я встретил Нелю Владыченко и рассказал об этом письме в архиве Игоря Викторовича.

— Когда Юре было тяжело, Игорь очень поддерживал его, присылал ему стихи Киплинга. Я не знала об этом письме, но помню, как переживал Юра, когда Игоря отстранили от треста, которому он отдал свою душу.

“Дорогой Изя!

Сегодня у меня день рождения. И стукнуло мне уже 53 года. Вот сижу я поздним вечером дома и с некоторой грустью вспоминаю то, чем был, чем живу, и пытаюсь заглянуть в не такое уж длинное будущее!

В этот день хочется вспоминать только о хороших людях, добрых и верных товарищах, надежных друзьях. И я невольно думаю о тебе.

Хочется думать о хорошем и полезном, о том, что в жизни удалось сделать, от чего получал огромное удовлетворение, чем оставляешь след на земле. И опять невольно я думаю о тебе, ибо ты, даже не подозревая, был многие годы соисполнителем моих начинаний и дел. Я рад тому, что судьба послала мне таких (очень немногих), как ты.

Я знаю, что тебе сейчас нелегко. И м. б. тебе не хочется никого видеть — я не в обиде. Но я хочу сказать, что ты можешь во всем на меня положиться. Я желаю тебе твердости и оптимизма:

И если ты своей владеешь страстью,
А не тобою властвует она,
И будешь тверд в удаче и в несчастье,
Которым, в сущности, цена одна,
И если ты готов к тому, что слово
Твое в ловушку превращает плут,
И, потерпев крушенье, можешь снова -
Без прежних сил - возобновить свой труд,

И если ты способен все, что стало
Тебе привычным, выложить на стол,
Все проиграть и вновь начать сначала,
Не пожалев того, что приобрел,
И если можешь сердце, нервы, жилы
Так завести, чтобы вперед нестись,
Когда с годами изменяют силы
И только воля говорит: "Держись!" -

И если можешь быть в толпе собою,
При короле с народом связь хранить
И, уважая мнение любое,
Главы перед молвою не клонить,
И если будешь мерить расстоянье
Секундами, пускаясь в дальний бег, -
Земля - твое, мой мальчик, достоянье!
И более того, ты - человек!

Р. Киплинг

С приветом и уважением всегда искренне твой Владыченко.

21 октября 1981 г, г. Одесса”.

1Как точно это старое киплинговское стихотворение, поэта, которого в те годы советское литературоведенье называло “бардом империализма”, характеризует Игоря Авербаха. На Президентских советах Всемирного клуба одесситов он всегда спрашивал: а что мы намерены сделать для людей, какие планируем благотворительные программы. И сам бескорыстно участвовал во всем, что шло на пользу Одессе, одесситам. Кстати, почти во всех памятниках, открытых к 200-летию города, есть и его участие.

На похоронах Игоря Викторовича среди множества умных и ярких выступлений прозвучало и письмо его друга Михаила Фурера из Соединенных Штатов. Оно начиналось вновь-таки стихами, последними строками Роберта Рождественского:

Что-то я делал не так?
Извините:
жил я впервые на этой Земле.
Я ее только теперь ощущаю.
К ней припадаю.
И ею клянусь.
И по-другому прожить обещаю,
если вернусь…
Но ведь я не вернусь.

Объективно говорить о ближайшем друге (а мы знакомы с Авербахом 28 лет) почти невозможно.

Но приходится.

Черная рамка замкнула жизнь Авербаха, вновь, на сей раз трагически, привлекла к нему всеобщее внимание.

Ушел из жизни человек огромного мужества, необыкновенной души и открытого сердца для каждого из нас.

Я не думал, что он смертный. Слишком многим людям он был просто необходим, как воздух, слишком многим он отдавал всего себя.

Он все делал искренне и доброжелательно.

Каким огромным авторитетом он пользовался у людей! А почему? Потому что к каждому готов был прийти на помощь в любую минуту. Он был рядом по первому зову.

Многим будет не хватать его надежности, благородства, ответственности, юмора и жизнелюбия.

На таких, как Авербах, держится мир. Это они с библейских времен спасали, спасают и спасать будут от вечной девальвации простые критерии порядочности.

Не моя вина, а моя боль и беда в том, что я сейчас не стою перед гробом.

Неизмерима и невосполнима утрата моя, моей семьи и всех нас.

Ушел из жизни человек, оставив в наших душах незаживающую рану.

Разделяем горе с родственниками, близкими, друзьями, со всеми, кто с ним работал, со всеми, кто его знал.

Глубоко скорбим вместе с дорогими нам Ириной и Леночкой.

Скорбящие Михаил и Тамара Фуреры и наши дети.

Г. Омаха. Небраска.

Тут ни добавить, ни убавить. И естественным стало предложение на последнем построенном И.В. Авербахом доме на Большой Арнаутской — между Пушкинской и Ришельевской — поставить в честь него мемориальную доску, а одну из улиц в новом районе города назвать улицей Игоря Авербаха.

Так уж получается, что нередко мы говорим о людях добрые слова после их смерти. К счастью — не всегда. В сентябре 1994 года, к 200-летию Одессы, Всемирный клуб одесситов вручил Игорю Викторовичу грамоту “Почетного одессита» — высшую степень признательности клуба.

Евгений ГОЛУБОВСКИЙ.


Рукотворная память

Чем запомнилось празднование двухсотлетия Одессы? Прежде всего — атмосферой. В город вернулись доброжелательность, улыбки, радушие, нечто необъяснимое, но без чего Одесса — не Одесса.

Пройдут годы, и об атмосфере праздника будут ходить легенды, рассказываться вероятные и невероятные истории. А реальным свидетельством этих нескольких дней, когда гуляла вся Одесса, останутся рукотворные памятники, отлитые из бронзы, установленные на улицах нашего города.

Ждали, что успеют установить композицию Эрнста Неизвестного «Золотое дитя». О нем больше всего писали в прессе — к этому обязывало имя крупного мастера, чьи работы знают во всем мире. Архитектор Владимир Глазырин согласился с новой площадкой (она и вправду будет лучшей), но не было денег для оплаты киевлянам за отливку... и остается надеяться, что ко 2 сентября 1995 года работа Эрнста Неизвестного все же будет открыта в нашем городе.

Но не сидели сложа руки и одесские скульпторы. Пожалуй, больше всего разговоров (согласий и несогласий) вызвала скульптура Александра Князика — Иосиф Дерибас. То, что в городе должен быть памятник первому градоначальнику, ни у кого сомнений не вызывало. А вот какой эта скульптура может быть? Тут автора «замучили советами». Одним казалось, что величественнее, другим, что адмирал не должен держать лопатку, третьим, что он слишком юн, четвертым было непонятно, над чем Дерибас смеется... Я принадлежал к пятым — мне скульптура понравилась, показалось, что она гармонично вписалась в маленькую площадь, что создано не натуралистическое, а образное решение, которое соответствует духу нашего города.

А на 9-й станции Большого Фонтана скульптор Александр Токарев и архитектор Николай Шепелев открыли композицию «Похищение Европы».

Надо назвать еще и три фонтана. Наиболее удачный из них скульптор Михаил Рева установил у Воронцовского дворца. И это было сложно, так как место предъявляло огромные требования. Наименее удачным оказался фонтан, «прилепленный» к стене дома на Большой Арнаутской, созданный А. Князиком. Так мне представляется.

Как видим, сделано немало. Но один проект, который назывался «Столетие Одессы», заложенный в 1894 году, построенный в 1900 и уничтоженный, увы, с приходом советской власти в 1920 году, думаю, должен был быть возрожден к 200-летию города — это памятник основателям Одессы, находившийся на Екатерининской площади, но он так и не был восстановлен. Скульптуры, созданные замечательным мастером Борисом Эдуардсом, сохранились, как и проект архитектора Юрия Дмитренко. Что же помешало? Увы, не художественные, а политические баталии, нелюбовь национально ориентированных кругов к... императрице Екатерине. Да, у нас непредсказуемое прошлое, и мы все время пытаемся с ним воевать, не относясь к истории только как к истории, а к памятникам культуры только как к памятникам культуры.

И все же хочется верить: придет когда-нибудь экономическая стабилизация, а с ней и политическое успокоение. И вернется на свое место памятник, который итожил первое столетие истории Одессы...

 Юбилейный номер газеты

Тост

Дорогой наш и уважаемый писатель Михаил Жиманецкий, как называли Вас в Ваши юные годы представители самой что ни на есть высокой власти! Они тогда были уверены, что они — всерьез и надолго, а Вы — это просто смешно. Но теперь уже все поняли — надолго и они, и Вы. А мы всегда знали: Вы — это всерьез, а они, как бы страшно это ни было произнести, — все-таки смешно.

Дорогой наш Михаил Жванецкий! В юбилей прозаика и сатирика мы хотим признаться перед всем светом, что газета наша предана и продана целиком и полностью Вам. И не за деньги (к сожалению), и не за любовь Вашу какую-то необыкновенную к нам (этого тоже, к сожалению, нет), а за наше великое, неизбывное и очень сильное чувство к Вашему таланту, за который мы и прощаем Вам все Ваши достоинства, а о недостатках и говорить нечего. Произносим все это совершенно всерьез и в здравом уме, поскольку праздник еще только начинается.

Чего же пожелать Вам в этот день? Берегите, как зеницу ока берегите Ваш талант. В нем и счастье Ваше, и горе, и печали, и радости, и взлеты, и потери — в общем, жизнь Ваша. А что может быть дороже жизни в наше время, когда такие понятия, как честь и достоинство сами собой вышли из употребления, да и во все времена вне жизни мало что могли значить. Так что — здоровья Вашему таланту, долголетия, а уж Вы с ним — не пропадете.

Искренне Ваши

Юлия ЖЕНЕВСКАЯ

и Евгений ГОЛУБОВСКИЙ.


Мой двор

— Миша, к вам актриса приехала. К вам в гости приходила. Сказала — еще зайдет.

— Спасибо.

— Миша, к тебе гости приходили. Она блондинка, красивая, он в кепочке, москвичи.

— Ага. Мне уже говорили. Спасибо.

— Дядя Миса, а к вам актлиса плиехала.

— Хорошо, Геночка, знаю.

— Она не актриса, правда, дядь Миш, она спортсменка.

— Я не знаю, извините.

— Актлиса.

— Спортсменка. Она сказала, еще раз приедет, чтобы вы ее ждали.

— Дядя Миса, она на “Зигулях” плиехала.

— А вот и на “Москвиче”.

— На “Зигулях”.

— На “Москвиче”.

— Ну, хорошо, хорошо...

— Миша, как здоровье?

— Спасибо.

— Тс-с... До тебя баба приходила. Ну я так тихо з ней, чтоб твоя баба не подымала шум. То-се. Знаешь, эти бабы. Ой, я ж по себе знаю... Помнишь, позапрошлой ночью тот визг поросячий. Это моя верещала... В кармане у меня... эту заколку нашла.

— Да, я уже знаю.

— Шо ты знаешь... Я з ней поговорил. В общем, актриса з Москвы. Сказала, шо ищо придет завтра... понял... Если тебе шо нужно, то ты же знаешь, нас днем дома не бывает, ключи у меня вторые есть...

— Все... Дядя Ваня, не нужно, это деловое.

— Я ж говорю, деловое. Так что ключи у меня вторые есть... До пяти дома никого.

— Спасибо...

— Миша!.. Михаил Михайлович, к вам гости приходили... Очень симпатичная девушка... Я ее спросила, может, что передать. Сказала, зовут Люда. Будет завтра в это время.

— Ага, спасибо.

— Так вы завтра будете в это время дома?

— Да... Я уж...

— Мы все тоже будем... Если вам нужно будет уйти, можете передать что-либо.

— Спасибо... Я уже знаю...

— Дядя Миса, ее Люда зовут.

— Я знаю, Мила, иди гуляй... Все, все, я дома.

— Миша, можно войти? Слухай... К-ха... Ой, шо-то сыпнет голос... к дождю... как здоровьечко?

— Ничего... Я спешу.

— Ну, ты знаешь. 3 Москвы актриса приезжала. До тебя. На машине... Я з ней поговорил. Зовут Люда. Ничего не велела передавать. Москвичка, сказала, ишо зайдет... Вот... Слухай...

— Да.

— Одолжи рубль до понедельника, голова трещит.

— Держи.

— О!.. Порядок... Хочешь, я ее завтра встречу?

— Ради бога!

— Все!.. Бузоров.

— Бузоров.

 


Вся жизнь на стадионе

Это меня сейчас все не волнует. Меня это сейчас все не волнует, меня сейчас волнует совсем другое: как у наших пойдут дела в будущем сезоне. Я всю жизнь болею за футбол. У меня от семечек язва желудка. Вот ты молодой, ты еще не знаешь, что это такое, да? Тебе весело живется: мальчики, девочки, танцульки. Подожди, будет и язва. Но это меня сейчас не волнует, меня сейчас волнует совсем другое, меня сейчас... Давно ли я болею?.. Тебе сколько лет? Двадцать два? Чудный возраст. Мальчики, девочки, танцульки... Так вот, когда твой папа страдал детскими болезнями и лежал, пересыпанный тальком, я уже играл за сборную Одессы хавбеком. А в воротах стоял мой брат Леня, и мы играли с турками. Или это были не турки, но очень похожие. Они нас били по ногам, чтобы мы не играли, а мы что делали? Мы прыгали, чтобы они нас не били. Я, помню, взял мяч на голову и побежал вперед. А куда бежать — сзади свои. Тут мой брат как крикнет: “Прыгай, Сема, сзади!”. Он так крикнул, что я так прыгнул, что я увидел море, пароход “Крым”, Дерибасовскую и сломал ногу. Нет, не эту... и не эту... Ниже возьми, возьми ниже... Бери. Ниже... А-а-а, да-да, здесь! Вот он спрашивает, давно ли я болею. Я тебе скажу, когда гол, кто забил, в какие ворота. Когда Одесса впервые выиграла у Киева, у меня родился ребенок. Сколько ему сейчас? Сейчас я тебе скажу. Значит, стадион “Водник”. Он бил правой ногой в левый угол. Я сидел в пятнадцатом ряду. Да, ему сейчас сорок лет, моему сыну. А что? Одесса — это Одесса, а я всю жизнь на стадионе. Всю жизнь! Моя жена — несчастная женщина. Она не может смотреть на меня без слез. Она мне прочитала, что в Бразилии кто-то умер на стадионе. Так я ей сказал, что я бы тоже умер спокойно, если бы увидел такую игру. Чтоб они так играли, как они пьют нашу кровь.

Когда они почему-то выиграли, у моего брата не выдержали нервы. Он схватил с лотка бублики и начал разбрасывать в народ. Он не помнит, сколько он бросил. Разве сосчитаешь, когда сдают нервы?

А что, Одесса — это Одесса, и футбол — это главное. Те, кто когда-то говорил о политике, теперь говорят о футболе: тоже защита, тоже нападение, тоже разные системы.

Я всю жизнь на улице. Всю жизнь. Дома у каждого свои неприятности: жена, квартира, зарплата. Выходишь на улицу — все хорошо. Я понял, что мы внутри не умеем жить. Кто нам виноват, что на улице все хорошо, а дома неприятности, — сами себе. Я, помню, взял у жены зарплату. Начал сам распределять. Провалился с треском. Отдал ей все обратно до копейки. Она сейчас сама распределяет. Ей тоже не хватает.

Ну что, скоро сезон, побежим на стадион. Мы, как древние греки, черпаем силу с поля. Но это меня сейчас не волнует. Меня сейчас волнует совсем другое...

Чтобы они горели, как они пьют нашу кровь!


Наши мамы

Что же это за поколение такое? Родилось в 1908-10-17-м. Пишут с ошибками, говорят с искажениями. Пережили голод двадцатых, дикий труд тридцатых, войну сороковых, нехватки пятидесятых, болезни, похоронки, смерти самых близких. По инерции страшно скупы, экономят на трамвае, гасят свет, выходя на секунду, хранят сахар для внуков. Уже три года не едят сладкого, соленого, вкусного, не могут выбросить старые ботинки, встают по-прежнему в семь и все работают, работают, работают не покладая рук и не отдыхая, дома и в архиве, приходя в срок и уходя позже, выполняя обещанное, выполняя сказанное, выполняя оброненное, выполняя все просьбы по малым возможностям своим.

Пешком при таких ногах. Не забывая, при такой памяти. Не имея силы, но обязательно написать, поздравить, напомнить, послать в другой город то, что там есть, но тут дешевле. Внимание оказать. Тащиться из конца в конец, чтоб предупредить, хотя там догадались, и не прилечь! Не прилечь под насмешливым взглядом с дивана:

— Мама! Ну кто это будет есть? Не надо, там догадаются. Нет смысла, мама, ну, во-первых...

Молодые — стервы. Две старухи тянут из лужи грязное тело: может, он и не пьян. А даже если пьян... Молодые — стервы: “Нет смысла, мама...”.

Кричат старухи, визжат у гроба. Потому что умер. Эти стесняются. Сдержанные вроде. Мужественные как бы... Некому учить. И книг нет. А умрут, на кого смотреть с дивана? Пока еще ходят, запомним, как воют от горя, кричат от боли. Что брать на могилы. Как их мыть. Как поднимать больного. Как кормить гостя, даже если он на минутку. Как говорить только то, что знаешь, любить другого ради него. Выслушивать его ради него. Думать о нем и предупредить его.

Давно родились, много помнят и все работают, работают, работают, работают. Наше старое солнце.


Афоризмы

Так и пробиваем лед: кто-то сверху ломом, мы — снизу головой. Именно в этом месте бьем навстречу.

* * *

Если других туфель не видел — наши вот такие!

* * *

Наш юмор считается самым осмысленным, самым глубоким юмором в мире — за ним все время что-то стоит!

* * *

Раньше думал: женщины, теперь — ни дня без строки. Это не талант — это возраст.

* * *

Много людей переворошил в поисках красивого тела, теперь ищет родную душу.

* * *

И живем мы в такое время, когда авангард искусства располагается сзади.

* * *

И жизнь стала налаживаться, и кто-то заговорил о здравом смысле. А кто-то пришел к выводу, что если человеку больше платить, он, оказывается, будет лучше работать. А кто-то уже понервничал: не променяем ли мы нашу рабочую совесть на рубль. Он забыл, что раньше не было ни рубля, ни совести.

* * *

Война. Мы одолели не только храбростью, но терпением, умением годами безропотно валяться в болотах, неделями ждать кухню, месяцами не умываться, лежать навалом в санитарных вагонах. Вот тут бы американцы дрогнули. Умереть красиво может каждый. А ты живи так, живи без мыла, без соли, без сахара.

* * *

У нас сатириками не рождаются. Их делает жизнерадостная публика из любого, ищущего логику на бумаге. А при отсутствии образования, лени, нежелания копаться в архивах и жить дурной жизнью костного хирурга, писать не о чем, переписывать то, что написано классиками, — не получается, ибо нравится, как написано.

* * *

Шутить и хохотать по любому поводу хочется, но уже трудно физически.

* * *

Оглянувшись вокруг и увидев, что многочисленные разоблачения, монологи, фельетоны и указывания пальцем — только веселят уважаемую публику, а не приводят к немедленному устранению недостатков, он заметно сник, поглупел и стал подумывать о тихом возделывании настоящей малоплодородной почвы где-нибудь в окрестностях Москвы под Одессой.

* * *

А честный противен. Полное одиночество выразителя интересов накладывает на него печать осатанелости и туберкулеза.

* * *

Обобщить тебе не дают ни сверху, ни снизу. А разоблачать отдельный недостаток — как лечить один волос.

* * *

Во всеобщем бедламе всегда можно построить дом, бесплатно съездить на Север и подключиться к ТЭЦ. При порядке за все это надо платить.

* * *

О сегодняшнем дне говорить не будем, т. к. не понимаю, о чем идет речь. Настолько меркнет то, что есть, перед тем — чего нет.

* * *

Мы уже говорим не об устранении недостатков, а о подъеме настроения. И то, что публика вместо того, чтоб расстроиться, смеется, свидетельствует об огромных жизненных силах.

 

 

 Юбилейный номер газеты

Боже, храни Одессу!

Последние дни перед отбытием из Одессы напоминают какую-то странную, перманентную пресс-конференцию: все задают вопросы. Вопросы разные, включая и риторические:

— Вас что, не привлекает перспектива развития событий в городе и в стране?

Так и хочется ответить по-одесски, вопросом на вопрос: “А вас?”. Еще чаще задаются вопросы праздные, например:

— Почему вы уезжаете и каким образом?

Это спрашивают из пустого любопытства, и отвечать не очень-то хочется. В самом деле, кого интересуют твои причины, скажем, семейного порядка, а уж тем более кому важны юридические мотивы твоего отъезда?

— А вас не страшит разлука с друзьями?

Если не страшит, то очень печалит. Правда, круг друзей и даже добрых знакомых в Одессе очень сузился. Иных уж нет, а те далече.

— Легко ли вам расстаться с Одессой?

Стоп, вот это уже по существу. Ответить однословно: “нелегко” — это еще ничего не сказать. Причем можно обойтись без всяких высокопарных слов о “малой родине”. Таковых у меня три: Ленинград, где родился, старинный Ярославль, где прошло школьное детство, и, наконец, Одесса, где прожил студенческие годы и всю — на сегодняшний день — трудовую жизнь.

Одесса для меня понятие не только географическое, но и историческое, прежде всего — историко-культурное. Город удивительно своеобразной судьбы, возникший едва ли не на пустом месте и так быстро ставший на ноги. Город с “лица необщим выраженьем”. Правда, в нашем веке и особенно за последние четыре с лишним десятилетия многие отцы города, республики, страны пытались это выраженье нивелировать, но, несмотря ни на что, полного успеха не добились.

Нет, не склонен я идеализировать наш город. Здесь и в лучшие времена многое вызывало внутренний протест. Например, загрязненная русская речь. И тем более — повышенная прагматичность многих людей, переходящая “местами” в бездуховность. И невыверенная шкала ценностей у многих горожан и их культуртрегеров — шкала, по которой все то золото, что блестит. Да простят меня земляки, все это было и есть. Но почему же все-таки стоило уехать отсюда на какой-нибудь месяц, и все эти приметы заслонялись в памяти красотами города и достоинствами его неслучайных граждан?

Эти достоинства можно было бы перечислять долго. Даже сегодня с удовольствием констатируешь, что в нашем городе не до конца разучились улыбаться, что многие люди предпочитают открытость замкнутости, а простенькую шутку — пустопорожней митинговой говорильне. Одесское мировосприятие — штука особая, в каждом поколении порождалось оно особым одесским генофондом.

Беда лишь, что в последние годы это богатство резко пошло на убыль. Последние годы придали процессу пугающее ускорение; что уж говорить о дне нынешнем, когда столичные руководители находят для всех одно лишь утешение: “Пока продолжаем падать в яму, но вот достигнем дна, ушибемся и... начнем путь наверх”. Какая-то еловая механика получается. А вдруг яма бездонная? А вдруг расшибемся? Что же тогда спасет нас и, в частности, наш город? Неужели запланированные к строительству нефтяной и цементный терминалы? Это как же сильно нужно ненавидеть Одессу, чтобы выдумать для нее такую казнь египетскую!

Есть мудрое правило: подметать сор, начиная со своего порога. Вот и думаешь: а что ты сам-то сделал, чтобы хоть как-то противостоять? Всегда считал, что нужно прежде всего квалифицированно и добросовестно делать свое дело — и на службе, и на общественном поприще. Так и старался поступать, не обольщаясь насчет КПД своей деятельности. Но сегодня... С ужасом наблюдаю, как сузился и без того небольшой круг студентов, которым не безразлично, кто их учит. В вузах главнейшими подразделениями становятся не факультеты или кафедры, а биржи и совместные предприятия (разумеется, со столь необходимым переводом делопроизводства на государственный язык). Из-за несовершенства законодательства и бездеятельности аппарата Украинского фонда культуры (и в Киеве, и в Одессе) никому не нужным оказался Лицей искусств — единственное в своем роде учебное заведение во всем СНГ. Как и прочие творческие союзы, дышит на ладан родной Союз театральных деятелей, а над бывшим Домом актера развевается “веселый Роджер” валютного казино. Еще стоически держится Дом ученых, но и на этот прелестный особняк нацеливаются беспардонные нувориши из всяких псевдобирж и недо-банков, помышляя превратить этот дом в “шикарный” офис с вечерними “презентациями”, на которых так приятно потушить дорогую заморскую сигарету о полировку старинного клавесина. И никому не нужны серьезные программы изданий, посвященных предстоящему двухсотлетию города, и многие другие идеи...

Словом, начинаешь сомневаться в целесообразности своих усилий. Чем-чем, а сомнениями и раздумьями нас время не обделило. От множества печальных раздумий иногда отрывает новый и довольно редкий вопрос:

— Надолго ли уезжаете и когда вернетесь?

Это добрый вопрос. Спасибо, друзья. Коллеги мои в Европе и Америке часто меняют на время не только город, но и страну проживания, однако их связи с родными местами не прекращаются, да к тому же потом они и возвращаются. Пора бы и нам спокойно воспринимать такие перемены, быть цивилизованными людьми.

Что касается меня, то пока я еду работать на год. Боюсь загадывать на дальнейшее, но совершенно уверен, что крепкие связи с родным городом сохраню на любой срок. Надеюсь вернуться в Одессу не агонизирующую, в Одессу возрождающуюся. Готов всячески — расстояние не такая уж помеха — этому способствовать.

Так хочется приехать в родной город накануне его юбилея и убедиться, что “жив курилка”. И увидеть Одессу (а не несколько улиц и порт) действительно свободной экономической зоной в составе разумно устроенной Украинской Федерации. А пока, хоть и неверующий я человек и хоть вынужден в мыслях все чаще отправляться в “дальнее зарубежье”, про себя повторяю перефразированную первую строчку британского гимна:

Боже, храни Одессу!

Марк СОКОЛЯНСКИЙ.


Хочу малого

Много лет назад великий шутник Исай Котлер, бывший одно время режиссером в театре Жванецкого, рассказал мне такую историю.

...Театр был на гастролях в Польше. Театр оказался на пляже. Роскошная полячка украшала пляж. Иван Дыховичный, игравший в те годы с одесситами, сиял и раскладывал перед паненкой свои гусарские принадлежности. Мимо. Солидный и обаятельный Витя Ильченко дельфином молодым всплывал перед нею из балтийских вод. Не пришелся.

Сирена смотрела на них как бы через соседнее чехословацкое стекло. Смотрела на Рому.

“Хочу малого!” — говорила она, произнося, видимо, “эль”, как Борисова и Фрейндлих во всех отзвучавших “Варшавских мелодиях” вместе взятых.

Полячки понимают в настоящих мужчинах. Кажется, у одной из них был роман с одним французом. Кажется, это был Наполеон.

Помнится, император был тоже небольшого роста.

Хочу малого!

Хочу уже двадцать пять лет, с тех пор, как увидал его впервые на сцене театра эстрады в спектакле “8+8+8”.

Хочу малого!

На эстраде, на театральной сцене, на малом и большом экране, в живом общении.

Роман Андреевич Кац.

Ромочка Карцев. Почему-то фамилию надо прятать. Говорят, даже удивительный Акимов сказал Лене Шапиро: “У актера не может быть фамилии зубного врача”. Леня стал Леонидовым. Теперь, как известно, он там, где гуляют под настоящими фамилиями...

Конечно, они неразделимы — Жванецкий, Ильченко, Карцев.

Такие браки совершаются на небесах. Такие небеса синели над их милой Одессой.

...Мы сидим с Витей и Ромой на разогретой первоапрельской скамеечке перед гостиницей “Лондонская». На бульваре. Справа — Пушкин. Слева, кажется, — ракетный академик Глушко. Девочки подходят к мальчикам и берут у них автографы. Я греюсь в лучах их заслуженной славы. Мы постепенно, как и полагается в Одессе, идем прогуливаться. Вот здесь жил один. Здесь — другой. Тут кто-то вылез из окна... Половое созревание, оно же — комсомольская юность. Я вставляю цитаты и литературные замечания. В театре Жванецкого я считаюсь начитанным.

Боже единственный, как хорошо с ними!

Витя, Витечка, белоголовый журавль, на кого ты нас покинул? Французская таблетка, которую ты дал мне “от живота”, до сих пор не проглочена мною. Тогда сам прошел, сейчас не болит.

Болит душа от того, что разрушила костлявая ваше несравненное партнерство...

Вы видели малого в антрактах его спектаклей?

Черное море, с детства вошедшее в его крепкую плоть, солеными пятнами выступает на его рубахе.

Вы, артисты, играющие крылышками ноздрей, боящиеся расплескаться.

Вам нечего расплескивать.

Темперамент или есть, или его нет.

Там, там, в измерениях иных, они сойдутся когда-нибудь, Роман Андреевич и Чарльз Спенсерович.

Они с уважением посмотрят друг на друга и одобрительно похмыкают на присущих им языках...

Оба — ну очень маленькие... Но очень большие.

Что еще напишут для Карцева Бабель, Зощенко, Шолом-Алейхем, Гюи де Мопассан, Михаил Жванецкий? Живи долго, малой.

Неся свою боль зубному врачу, мы меньше всего интересуемся его фамилией. Мы думаем — какие у него руки.

Ах, какое сердце у Романа Андреевича Каца!

Актер, лицедей, кривляка, гистрион, шаушпиллер.

Кроткий и жесткий Рома. Живи долго, малой.

Хочу малого!

Твой Вадим ЖУК.


Марк Рудинштейн:

"Как только я услышал об этом, сердце мое дрогнуло..."

Сегодня многие одесситы, увы, покинули Одессу и страну. Теперь они живут в Америке, в Израиле, в Австралии, в Канаде... Но в декабре 1991 года количество одесситов, оказавшихся за рубежом, в одно мгновение резко увеличилось. Причем им для этого, как выяснилось, совсем не нужно было покидать страну. Просто распался Союз, и по отношению к Одессе они тут же оказались пусть в ближнем, но все-таки зарубежье. Недавно наш корреспондент встретился с одним из таких зарубежных одесситов — жителем столицы России, весьма популярным в последние годы человеком, генеральным продюсером кинофестиваля «Кинотавр» Марком Рудинштейном. Причем встреча эта произошла в столице еще одного нового иностранного государства — в Минске...

— Марк Григорьевич, что для Вас все-таки Одесса?

— Одесса?.. Позволю себе, скажем, такое сравнение: Одесса для меня — это любимая женщина, с которой расстался очень рано, а встретился очень поздно... А теперь у нее семья, дети... и ты уже ничего больше не можешь сделать, кроме как оказывать знаки внимания и дарить подарки...

— Простите за прямой вопрос, не собираетесь ли Вы все-таки эмигрировать?

— Простите за прямой ответ, но вопрос глупый. Во всяком случае, для меня... Что такое Родина? Для многих это что-то большое. А для меня Родина — это маленький кусочек: Дерибасовская, Горького, мой подмосковный Подольск... И вообще: почему, скажем, Париж, который в двух тысячах километрах от Москвы — это не моя родина, а Петропавловск-Камчатский, который в десяти тысячах, — моя?.. А вообще-то я человек сентиментальный. Для меня возможность оказаться даже на Монпарнасе ничего не значит. А вот не иметь возможности хотя бы раз в году оказаться на Дерибасовской — это уже трагедия...

— А почему бы в таком случае Вам не вернуться в Одессу насовсем?

— Такой вариант не исключен... Вот заработаю денег, куплю себе где-нибудь на Фонтане дачку и вернусь. Во всяком случае, остаток жизни собираюсь провести в Одессе.

— Ну, значит, это будет еще не скоро...

— Спасибо... Но поработать, сделать что-нибудь для Одессы уже сегодня хотелось бы.

— Кстати, Вы — автор идеи фестиваля «Кинотавр». Причем не только автор, но и блестящий, так сказать, осуществитель. Почему бы Вам не попытаться возродить и наш одесский «Золотой Дюк»?

— Признаюсь, мне уже поступило такое предложение. И, прямо скажу, как только я услышал об этом, сердце мое дрогнуло...

— Ну так, как говорится, в добрый час!

— Все не так просто. Я согласен взяться за это только в том случае, если рядом будет автор «Дюка» Станислав Говорухин. Я помню первый «Золотой Дюк». Там был задан высокий организационный и вкусовой уровень. Это все заслуга прежде всего Говорухина...

— Но захочет ли он?

— А почему нет?.. У меня были с ним предварительные переговоры. И он, в принципе, согласился, хотя и выдвинул ряд условий.

— Какие же это условия?

— Пока могу сказать лишь только то, что в конце июля приеду в Одессу на переговоры и буду эти условия отстаивать...

— Одессе в следующем году двести лет. Собираетесь ли Вы сделать своему родному городу какой-нибудь подарок?

— Вот «Золотой Дюк», надеюсь, и будет таким подарком.

— Мы тоже очень надеемся!..


Памяти великого скрипача

На 88-м году жизни в Лондоне скончался гениальный музыкант, наш современник Натан Мильштейн. Он был одним из выдающихся скрипачей со времен изобретения этого уникального инструмента и, безусловно, одним из самых выдающихся скрипачей XX века.

У Натана Мильштейна было моцартовское чувство меры и вкуса. Его волшебный звук проницал любое пространство. Непостижимое виртуозное мастерство не становилось у него самоцелью, но служило глубочайшему проникновению в красоту и глубину музыки. Его звук лился, как луч солнца, его вибрация была такой тонкой, ненавязчивой, непринужденной, что слушатели на его концертах ощущали полную погруженность в нечто обнимающее и возвышающее. Да, его игра была возвышенной в лучшем смысле слова.

Конечно, прежде всего он был классик, но ему не чужд был романтизм. Он обладал безукоризненным чувством стиля. Его интерпретации Баха останутся навсегда как образец чуткого проникновения в музыку великого композитора, как будто он был современником Баха, как будто он был с ним знаком и Бах давал ему творческие советы.

Он был одним из исполнителей, которые делают композиторов счастливыми. Сейчас он соединился с теми, кого больше всего любил.

Натан Мильштейн родился в Одессе. Впервые я встретился с ним в Нью-Йорке в 1976 г. в гостинице на Пятой авеню. Привезя ему письма от его старого друга и опекуна из Одессы — Семена Борисовича Горовица, замечательного знатока музыки и изумительного человека.

В Одессе до революции было правило — опекать таланты. В эту группу добрых людей входили врачи, адвокаты, ученые. Они знали всех талантливых детей. Бедным покупали одежду и обувь и, конечно, давали деньги родителям на музыкальное образование. Устраивались благотворительные концерты, и эти мальчики и девочки играли, не по-детски высоко держа скрипку и приводя в восторг эмоциональных одесситов.

Одним из таких мальчиков был Натан Мильштейн — или просто Миля, как его звали в быту.

Однажды я спросил: “Как вам удалось сохранить такую форму?”. Он ответил: “Когда мы жили в Одессе, моя покойная мама говорила мне: “Миля, ты уже покушал, иди заниматься”. Вот так я и делаю всю жизнь”. Спустя много лет — ему уже было 82 года — он с легкостью восемнадцатилетнего юноши играл в Карнеги-холле Паганини. Его и тогда спросили, как он может в 82 года так легко и виртуозно играть. Он ответил очень просто: “Мне трудно дойти до сцены, а играть мне легко”.

Он отдал музыке всю свою жизнь. Однажды я был в номере гостиницы, где он остановился в Нью-Йорке, позвонил телефон, Натан взял трубку и начал говорить по-английски, затем сделал какую-то гримасу, замотал головой и произнес по-русски: “Перестань валять дурака, за всю жизнь ты так и не научился говорить по-английски... ”. Потом он мне сказал: “Это Володя Горовиц, мы ведь с ним “дети революции”, вместе сбежали из Советского Союза. Нас послали на гастроли, чтобы показать достижения молодого Советского Союза, и концерты проходили под девизом “Дети революции”, но дети к тому времени немножко повзрослели, и теперь мы с вами беседуем здесь, а не там”.

У него всегда одна рука была на ручке чемодана, вся жизнь была в переездах, но в эти считанные минуты он умудрялся открыть чехол скрипки и поиграть Баха. Я слушал его Баха не на сцене, а вот так рядом, это было музыкальное чудо.

В Одессе он учился у легендарного Столярского. Столярский сразу определял детей: “Вот этот Зюня пойдет на горшок, а Миля будет скрипачом, и главное — высоко держать скрипку”. У Столярского было одно очень сильное и, я бы сказал, магическое качество: вдохнуть в ребенка возвышенное чувство любви и преданности к искусству музыки. Натан Мильштейн был достойным его учеником. Прожив много лет в Америке, затем в Англии, он никогда не забывал солнечной Одессы, где вы можете, гуляя по городу, прослушать целый концерт, несущийся из окон, где играют будущие великие музыканты.

Вот так. Родился в солнечной Одессе, а умер в дождливом Лондоне, но солнце пронес через всю жизнь, и оно нам светит его звуками, его волшебным прикосновением к струнам, его безукоризненным чувством меры, его гармоничностью в этом тяжелом конце XX века.

Лев МЕЖБЕРГ.

 Юбилейный номер газеты

— Юра, честно говоря, я думала, что ты сейчас в Приднестровье. Ты ведь всегда оказываешься именно там, где опаснее всего находиться.

— Ты знаешь, я не знаю, куда сегодня ехать. Сейчас это стало бессмысленно. И самое страшное — военное состояние сделалось для нас рутиной. Карабах, Грузия, Ош — ведь это было когда-то потрясением. А сейчас? Ну, случись Ош сегодня, ну перебило бы местное население приезжих — ну и что? Теперь все так делают. Я даже придумал формулу: национально-освободительное движение в нашей стране как завершающая фаза коммунистического развития. Что сделали наши президенты в своем большинстве? Освободились от вторых секретарей партии — они всегда в национальных республиках были русскими.

— У тебя нет растерянности перед очередной раз нахлынувшей на нас действительностью?

— Растерянности нет. Есть интерес. Мы попали в ситуацию, которая интересна для историка и печальна для современника. Все как-то очень неумно переходят с одних рельсов на другие. И революция 17-го года наших руководителей ничему не научила. Думаю, знай они лучше историю своей же партии, многое бы учли. Но они и ее, кажется, не знают и повторяют все заново, как слепцы. И все-таки запас прочности у нашего народа еще есть.

— А дальше — мы действительно сможем построить капитализм?

— В отличие от многих, я не считаю, что капитализм, который может быть построен у нас, — это что-то хорошее. Ни социализм, ни капитализм наш мне не нравятся. Ведь это будет волчий, шакалий, озлобленно-бедный капитализм. Во всяком случае, для нашего поколения он выразится в процветании в основном воров. Забыл, кто из историков сказал: “Ответить на вопрос, чем занимаются в России, можно одним словом — воруют”. Это было в XIX веке. На такой же вопрос сегодня я ответил бы двумя словами: воруют и врут.

— Юра, а не страшно?

— Мне уже нет. Но я прекрасно понимаю, что никакой демократии быть не может, пока каждый сам не распоряжается собой, пока он зависит от того или иного руководства. Вот ты знаешь, кто президент в Швейцарии? И они, половина, не знают. Но — свободны. Потому что там отработан механизм свободы, там — демократия. А у нас какая-то взвесь. Стремление бороться с центром и подчиняться центру — это одно и то же. Это просто желание захватить этот центр. И все равно я уверен — никуда мы друг от друга не денемся, со всеми нашими разделениями. Вот Украина — богатейшая страна. И что? Голова — главный орган, но попробуй отрежь ее от остального тела, и она вряд ли будет нормально действовать.

Главное несчастье путча заключается в том, что после победы мы получили революцию вместо нормальной эволюции. Нужно было заключать союзный договор, нужно было всем вместе выкарабкиваться из пропасти. А в результате революции от рычагов власти оказались отстранены такие люди, как Яковлев, Вольский, тот же Шеварднадзе. Да, они из “бывших”, но они обладали инструментом управления, они должны были стать промежуточным звеном при переходе страны из одного состояния в другое. Ведь мы и сами были коммунизированы, и должно было пройти время, чтоб мы тоже осознали перемены, происходящие с нами.

— И все-таки на что ты надеешься?

— На закон природы. Общество тоже подвержено этому закону, любое общество. Ничто не стоит на месте, все развивается циклами. Эта цикличность должна вытянуть и нас. Ведь, в конце концов, не мы первые — страны, народы выбираются, рано или поздно, из самых тяжелых кризисов. Жаль только, что это может случиться уже не на нашей памяти.

Юлия ЖЕНЕВСКАЯ.


Найдите мою тетю

Поездка за границу, каким бы важным делом она ни была вызвана, это не только работа, но встречи, радость общения. И вот здесь в полной мере проявляется то, что можно было бы назвать полем притяжения Одессы.

Лариса Литовченко летела в Германию по командировке фирмы “Импост”, чтобы организовать выставку картин одесских художников. И первая встреча еще даже не на земле ФРГ, а в воздухе — с писателем Владимиром Войновичем.

О чем вести разговор в самолете? Кто откуда, кто куда... “Из Одессы? — обрадовано переспросил писатель. — А у меня там живет родственница. В дни, когда меня изобличали, преследовали, высылали, мы потеряли друг друга. Не найдется ли газета, которая смогла бы нас объединить?” И на визитной карточке фирмы “Эрво”, которая и устраивала выставку одесских художников, летящим почерком замелькали слова: “Писатель Владимир Войнович ищет Майю (Марьяну) Стигорезко. Просит откликнуться по телефону...”.

Мы даем телефон Всемирного клуба одесситов. Верим, что одесситы позвонят, и мы поможем найти друг друга Владимиру Войновичу и Майе Стигорезко.

Лариса Литовченко везла в Германию произведения четырнадцати одесских художников. Но там, в культурном центре курортного города Ротах-Ерген, состоялась выставка пятнадцати одесских художников, так как Владимир Стрельников, хоть он более десяти лет живет в Мюнхене, считает себя одесским художником, принадлежащим к той же творческой группе, что и Люда Ястреб, Александр Ануфриев, Валерий Басанец, Виктор Маринюк...

Но, пожалуй, наиболее неожиданной была встреча с архитектором Гербертом Эдуардом Генантом. В 1914 году он родился в Одессе, в первую мировую вместе с семьей выехал в Германию, в 1942 году дороги войны вновь забрасывают его в Одессу... Казалось бы, случайности. Но он пригласил одесситов к себе домой, показал своеобразный музей Одессы, где есть и карты города, и старые открытки, и фотографии. Несмотря на возраст, архитектор Герберт Генант и его жена графиня Брюль мечтают еще раз посетить Одессу, побывать в Люстдорфе, где жил отец Герберта, посетить места, столь дорогие для многих поколений одесских немцев.

— Я буду рад вступить во Всемирный клуб одесситов и представлять его в Германии, так и передайте одесситам, — просил Герберт Эдуард Генант.

Е. Г.


И воздвигнем храм

Почти три четверти века шло уничтожение храмов всех религий и в нашей стране, и в нашем городе. Но вот начали мы и возрождать старые храмы — отдана православным церковь Казанской Божьей Матери, католикам — собор на Екатерининской… Недалеко то время, когда будет построена — по требованию общины верующих — новая церковь на поселке Котовского, и это будет первая церковь, воздвигнутая в нашем городе после 1917 года. Уже выделено место для строительства, идет сбор средств.


В добрый путь!

Еще не прошло года, как уехал из Одессы ученик школы Столярского Кирилл Кобанченко. Уехал, чтобы продолжить музыкальное образование в классе профессора венской Академии одесситки Доры Шварцберг. И вот - первое возвращение на родину, правда, к сожалению, не в Одессу. Недавно прошли концерты класса Доры Шварцберг в Санкт-Петербурге, участие в которых принял и Кирилл. Он возмужал, он обожает своего профессора и он просто здорово играет на скрипке.

Своей бабушке при встрече Кирюша сказал: «Я все равно буду играть на скрипке Страдивари!». В добрый путь! Пусть все мечты Кирилла сбудутся. А это значит, что сбудутся и чаяния его родителей - Анфисы и Славика Кобанченко, оставивших ради сына любимую работу, любимую Одессу и посвятивших себя полностью образованию и воспитанию молодого скрипача.

Ю. Ж.


Столетие "Украины"

В календаре “Одессика-1992”, опубликованном в январском номере нашей газеты, отсутствует не самая важная, но весьма любопытная памятная дата — 100-летие ресторана “Украина”. Разумеется, название его в первые эпохи существования было иным, но ресторан в этом помещении существовал неизменно.

История его вкратце такова. Еще в самом начале 70-х годов прошлого столетия в Одессе функционировала уже тогда популярная кондитерская Робина, предлагавшая горожанам “большой выбор шоколада, печеньев, конфектов и других кондиторских изделий”. Возникло это заведение, пожалуй, даже прежде, чем знаменитая кондитерская

Я.Д. Фанкони. Впрочем, располагалась “контора” Робина (а он тогда работал еще не самостоятельно, а в паре с неким Монтье) совсем в другом месте — на Ришельевской.

Ровно сто лет назад, в последних числах марта 1892 года, “г. Робина нанял в доме Штерна, на Екатерининской ул., обширное помещение, занимающее половину нижнего этажа и бельэтажа, в котором устраивает образцовую кондитерскую по типу наилучших парижских заведений этого рода”.

С тех пор на пересечении Екатерининской и Ланжероновской утвердилось одно из самых престижных “предприятий общественного питания”. Оно перестраивалось, меняло название и владельцев, но всегда славилось отменной кухней и прелестным обхождением персонала. Кафе Робина достаточно описано в литературе. Можно, скажем, прочитать о том, как безумный дирижер Давингоф управлял здесь оркестром, сидя в одном нижнем белье верхом на кобыле, и тому подобные пикантные истории.

Когда-то славилась доброй кухней и обхождением и “Украина” — все-таки традиции так скоро не умирают. Какие грибы в кокотницах одесситы тут едали! Но вот что-то такое грянуло. Опустели столы. Коньяки наливают в граненые стаканы. Жаркое накладывают в глечики, а не готовят в них…

Может быть, в юбилейном году что-нибудь изменится к лучшему?

Олег ГУБАРЬ.


Одесситы любят книги о своем городе. Есть такая слабость, благо “количество рассказов и стихов... об Одессе неисчислимо”, как писал К. Паустовский, и сам приложивший к этому перо и сердце: одесская тема прошла через все его творчество — от раннего стихотворения “У Ланжерона прибои пели” до сверкающей гранями зрелого таланта повести “Время больших ожиданий”.

Я помню, как весной 1961 года одесское издание этой повести с заснеженной бульварной пушкой на обложке стотысячным тиражом выплеснулось на книжные прилавки, и пожилая киоскерша в Аркадии на вопрос, покупают ли Паустовского, смачно ответила: “Или его берут!”. Тридцать лет назад Одесса, нужно признать, все же больше была Одессой, нежели теперь. И немудрено, что новую книгу “за Одессу”, стоившую к тому же дешевле нынешнего коробка спичек, запоем читал тогда весь город.

А потом одесские старожилы, к удовольствию автора, забросали его письмами, подсказывая, о ком и о чем он “таки да” еще должен был написать. Но “Время больших ожиданий”, по словам Паустовского, “не мемуары, а свободная повесть”, в которой правда и вымысел так переплетены, что вымышленные персонажи и ситуации не вызывают и тени сомнения в достоверности, а многие одесские реалии кажутся столь фантастичными, что их можно отнести на счет творческого воображения автора.

Примером тому — похоронное объявление: “Рухнул дуб Хаим Вольф Серебряный, и осиротелые ветви низко склоняются в тяжелой тоске...”. Признаться, я считал, что Паустовский придумал этот сногсшибательный одесский перл, пока не обнаружил его в местных “Известиях” за 8 мая 1919 года рядом с объявлениями типа “Горничная ищет место” или “Еду в Киев, беру письма и поручения”, а энтузиаст краеведения Г. Гергая не наткнулся на втором еврейском кладбище на могилу Серебряного и предусмотрительно не сфотографировал ее, так как потом кладбище пустили под бульдозер. Но никакие, даже самые счастливые находки не заменят согретого теплом человеческой памяти свидетельства современника. Впервые же о Серебряном мне рассказала девяностодвухлетняя Ф.Г. Новак, потом в Одессе отыскались его внучки Любовь и Розалия, и фигура “человека из объявления” приобрела вполне отчетливые очертания.

Он родился в Минске, с незапамятных времен жил в Одессе, на Базарной, 1, преподавал итальянскую бухгалтерию, вырастил детей, дождался внуков и умер в 63 года. Известный фотограф Розвал запечатлел могучего седобородого старика на смертном одре, а сын Йоня, впоследствии убитый под Киевом, сочинил объявление, поразившее Паустовского. “Осиротелые ветви” — пять дочерей и два сына Серебряного, а теперь уже их дети и дети их детей продолжили семейную традицию “на ниве народного просвещения”, расселились по городам и весям от подмосковного Пушкино до городка Кирпот Ям близ Хайфы, породнились с людьми разных национальностей, от русских до корейцев...

Но ничего этого К. Паустовский не знал, и безотказное воображение, подогретое одесской экзотикой, помогло ему “довольно ясно представить себе этот “могучий дуб”, этого биндюжника или портового грузчика Хаима Серебряного, привыкшего завтракать каждый день фунтом сала, “жменей” маслин и полбутылкой водки”.

Многочисленные потомки, конечно, возрадовались появлению Хаима у “самого Паустовского”, но не пришли в восторг от его трактовки образа интеллигентного предка. Внук даже написал автору, но, как из песни, из хорошей книги слова не выбросишь. И она пополнила семейный архив, в котором обветшалый номер “Известий” с “эпохальным” объявлением, старинные фотографии, документы... И окажись там сегодняшняя статья, это будет, право же, не самая худшая судьба для газетного материала...

Ростислав АЛЕКСАНДРОВ.

На фоторепродукции

Сергея Калмыкова — Хаим Вульфович Серебряный.

 Юбилейный номер газеты

Нетерпение рождает нетерпимость

Мне никак нельзя было лететь в Москву на Съезд народных депутатов — воспаление легких, рентген зафиксировал этот приговор совершенно бесстрастно.

Но мне никак нельзя было не лететь в Москву на съезд — ситуация складывалась архитревожная, архисложная, не принять участия в работе съезда означало подвергнуться обвинениям в трусости, причем со всех сторон. Обвинения, по правде говоря, меня мало волновали: привык уже, такова наша журналистская доля — быть постоянным объектом для чьего-нибудь неудовольствия, ибо всегда находятся люди, которые полагают, что их правда правдивей, их истина истинней, их суд бесспорней, и на этом основании крайне раздраженно реагируют, если кто-то поет не с ними… Так что, повторю, не обвинения сами по себе меня волновали, а волновала та самая ситуация в стране, в обществе, которая представлялась мне взрывоопасной.

Было ясно, что пора дискуссий, пора состязаний умов и характеров миновала мирную стадию, дело стремительно движется к той черте, которая может быть определена как последняя, как роковая. Свой долг я видел в том, чтобы помешать процессу развиваться в этом именно направлении, так как я абсолютно убежден, что это направление — кровавое, финал его ужасен: тому свидетельство — наша же история.

Прошлое, которое доступно нашему обозрению, свидетельствует о том, что в массе своей мы не приемлем путь реформ, предпочитая ему ухабы революционных преобразований; реформаторы у нас, как правило, плохо кончали — их либо обвиняли в лицемерии, в непоследовательности, в трусости, либо видели в их действиях козни, либо вообще предъявляли им криминальные поступки, как Борису Годунову, например, приписав ему убийство царевича Дмитрия. Хотел перемен Александр I — его назвали лукавым. Приступил к переменам Александр II, ликвидировав крепостное право, оказав помощь балканским народам в освобождении от турецкого ига, подготовив проект первой Конституции, — его убили. Выдвинул новую программу Столыпин — получил пулю… Большинство своих соратников устраивал Ленин, когда возглавил движение, имеющее своей целью захват власти, и то же большинство он перестал устраивать, провозгласив курс на новую экономическую политику. Не удались реформы Хрущева… Добрых правителей у нас не понимали, как правило. Назвали же блаженным Федора Иоанновича, смеялись над ним. Отца же его, убийцу и изверга, почтительно именовали Грозным. В герои возвели Пугачева, Разина. До сих пор тысячи и тысячи людей вздыхают по Сталину, на совести которого миллионы человеческих жизней.

Мне могут сказать, что все эти примеры — из разных опер, что нужен конкретно-исторический анализ, и тогда обнаружится, что реформаторы суть разные люди, что не безупречен ни один из них.

Правильно, правильно, я согласен. Мне просто важен один общий у каждого момент — нетерпимое отношение к ним не только тех, на чье сытое и сонное существование они покушались, но и тех, кто хотел перемен более радикальных, кто в своих мечтах и планах шел дальше. Мне важно подчеркнуть, что нетерпимость рождало нетерпение.

Нетерпение, с моей точки зрения, — это колоссальное зло.

Может ли быть нетерпеливым садовник? Может, но тогда он не садовник, тогда он преобразователь природы, а торопливые попытки преобразовать природу, равно как стремление одним махом воспитать нового человека — нам ли с вами не знать этого? — приводят к результатам прямо противоположным: природа оказывается разрушенной, а человек — малопривлекательным. Примеры, доказывающие справедливость этого утверждения, полагаю, приводить излишне.

Нетерпение — дитя страха. Человек боится не успеть, и потому торопится. А в итоге не взращивает, а вырывает дерево, не совершенствует природу, а ломает.

Нетерпение всегда эгоистично, оно поселяется в душах тех, кто всего, что намечалось, хочет сейчас, сию минуту и для себя. Тут я вновь вспоминаю истинного садовника. Разбивая, закладывая сад, он ведь знает почти наверняка, что ему лично плодами этого сада пользоваться не придется, ими наслаждаться будут другие — его дети, внуки, внуки его детей. Он мудр и прекрасен поэтому.

Нетерпение к тому же бесплодно, оно способно разрушать до основанья, но плохо умеет строить, потому что ему скучна рутина повседневной работы. Ни один мореплаватель не жаждет ветра в лицо, нетерпение же это выражение — “ветер в лицо” —сделало своим поэтическим девизом, оно славит тот ветер, который перерастает в бурю, да такую бурю, которая все крушит, ломает, из земли вырывает.

В силу всего вышесказанного я считаю нетерпение корыстным. И глупым. Преследуется сиюминутная цель, долженствующая принести выгоду торопящемуся субъекту.

Об этом хотел я сказать с трибуны IV Съезда народных депутатов. И не сказал — слова не предоставили. Ни в общей дискуссии, ни в разном. Что так именно произойдет, я понял сразу же, как только стало известно, что бывший первый секретарь нашего областного комитета партии Георгий Корнеевич Крючков по настоянию Анатолия Ивановича Лукьянова вновь облечен полномочиями вершить дела в Секретариате Съезда.

Конечно, я огорчился. Но не очень, если говорить честно. После первого и второго съездов я оставлял тезисы своих выступлений, и они потом включались в стенографический отчет, а теперь не сделал и этого. Ибо есть причина для огорчения куда более серьезная, чем то, что не удалось выступить. Мне кажется трагичным иное — мы перестали слушать друг друга, мы не умеем и не хотим услышать друг друга…

Борис ДЕРЕВЯНКО.


О!

На протяжении полутоpa часов в крохотном подвальном зале, где стены закрашены черным, Юрий Невгомонный играет моноспектакль по С. Беккету “О, счастливые дни!”. Впрочем, в названии пьесы знаменитого ирландца нет ни “О”, ни восклицательного знака. Просто “Счастливые дни”. Возглас исполнитель добавил от себя.

Он сам выбрал эту пьесу, сам аранжировал ее для своего соло, сам стал себе режиссером и в одиночку отрепетировал весь спектакль на собственной кухне. Репетировал шепотом, чтоб не беспокоить соседей за тонкой стеной. В полный звук заговорил лишь за несколько дней до премьеры, перебравшись с кухни в тот самый подвал, арендуемый беспризорным театриком “Аркадия”...

В своем моноспектакле Невгомонный играет пятидесятилетнюю женщину, ее воспоминания и надежды, ее нежность и суетность, ее браваду и отчаяние, ее жизнь и смерть. По жанру это трагикомедия. Перепады от смешного к страшному, от осмысленного к абсурдному, от уродливого и жалкого к библейски-возвышенному прямо-таки головокружительны. Притом характер героини един и абсолютно узнаваем. А узнаешь здесь не кого-то другого — себя. И узнаешь по-новому.

Спектакль практически лишен мизансцен. Актер сидит на стуле. Играют лицо и руки. А во втором акте и вовсе только лицо. Ну и, конечно, голос. Звучащий с какой-то отстраненной музыкальностью, что называется, “понарошку”.

Уже и сама эта сценическая декламация вместо привычной разговорной речи заметно отличает Юрия Невгомонного от большинства его театральных сверстников, тех, кто начинал в середине семидесятых. Его стихия — не исповедь, а лицедейство. Природная застенчивость и обостренный художественный такт не позволяют ему на сцене и шагу ступить без “маски”. Являться перед зрителем в своем собственном облике, с незагримированной душой? Для него это немыслимо. Просто неприлично. Поэтому “гримируется” он тщательно. Ищет экстравагантности. Штукарит и чудит.

Между тем из чудачеств получается чудо. (Хотя подобные чудеса и составляют природу театра.) В лучах рампы маска становится выпуклой и яркой, но и душа оказывается видна напросвет. Больше того: именно сквозь маску она видна особенно ясно, потому что не позирует, не выворачивается напоказ, нараспашку. И как бы артист ни чудил, публика видит за каждым из его персонажей тонкого, ранимого человека, судорожно пытающегося сохранить себя от жизненной пошлости и скверны.

Публика понимает, что вся эта гротескная патетика и горькое шутовство — от нежелания раствориться в общих местах и в то же время от страха выпасть из общего ряда, боязни не разделить общую судьбу. От стремления быть со всеми и все же — самим по себе...

В совместной работе Невгомонный по-компанейски общителен. Но и тут живет наособицу, в своем собственном ритме. Держится сбоку, но становится притягательным центром. На протяжении полудесятка теперь уже давних лет он был таким центром (видит Бог - невольным!) для замечательной актерской компании, сколоченной режиссером Олегом Сташкевичем.

Кроме него, там блистали Валерий Бассэль, Надежда и Виктор Орловы, Игорь Гринштейн, Виталий Бушмакин, Наталья Кудрявцева. Но именно Юрий Невгомонный, как никто другой, привносил в спектакли Сташкевича дух творческой свободы и настоящую человеческую значительность.

А ему в этих спектаклях довелось играть свои лучшие роли: гениального графомана (“Театральная фантазия”) и влюбленного лисенка (“Никто не поверит”), тоскующего пэтэушника (“Песни

XX века”) и психующего интеллигента (“Предложение”). Сюда бы добавить еще Альцеста из недоведенного до сцены мольеровского “Мизантропа”...

Но Сташкевич со своими театральным фантазиями слишком явно нарушал “божью благодать”, царившую в Одессе начала восьмидесятых. За него крепко взялись опытные партсидельцы и бравые чекисты. Проработки перемежались с допросами. Люди с улицы Бебеля (б. Еврейской) настойчиво интересовались, зачем он порочит славную нашу действительность и не замешаны ли тут какие-нибудь евреи. Мучили, пугали и много в этом преуспели.

Было это в конце 1984 года. Любопытствующие “театралы” и посейчас живы, здоровы, благополучны, радуют свое начальство успехами. А Олег Сташкевич, очень хороший режиссер и просто талантливый человек, тогда же удрал от них в Москву, где ничего с тех пор не ставит. Он ничего не ставит потому, что театр для него — это сообщество своих, которых он единожды и навсегда нашел в родном городе. В Одессе. Сперва нашел, а потом потерял.

Сообщество распалось. Иных уж нет, те далече, а эти как раз в данный момент пакуют чемоданы. Идет какой-то новый этап нашей жизни. Центробежный. И, может быть, нынче особенно важен пример Юрия Невгомонного, способного внутреннее одиночество переплавить в искусство. Умеющего пребывать с другими людьми в более тонкой и опосредованной связи, чем та, что требует непременно взяться за руки...

О, проклятое, несчастное время, разметавшее нас в разные стороны, разрушившее компании и тусовки, оставившее каждого наедине с собственным несовершенством, почти без опоры на единомышленников и друзей!

О, счастливые, благословенные в своей жестокости дни, дарующие нам урок самостояния, требующие личностной устойчивости, научающие не пропасть даже и поодиночке!

Борис ВЛАДИМИРСКИЙ.


Чемпион Европы - 91

В жизни он улыбчив и застенчив. На льду — трудолюбив, мужествен и грациозен. И к тому же очень известен не только в Одессе, но и во всем мире.

Виктору Петренко только 21 год. Однако список титулов и спортивных побед этого сильнейшего в Советском Союзе фигуриста можно продолжать, кажется, бесконечно. Став в

14 лет чемпионом мира среди юниоров, Витя по рекомендации своего тренера Галины Змиевской отказался от дальнейших соревнований с ровесниками и окунулся в соперничество со взрослыми мастерами. Рост результатов юноши был стремительным. Три года назад он стал призером Олимпийских игр в Калгари, два года назад — призером чемпионатов мира и Европы, в минувшем и в нынешнем сезоне — чемпионом Европы и призером Игр доброй воли в Сиэтле. Сегодня одессит Виктор Петренко — несомненно, сильнейший фигурист в стране и один из признанных лидеров мирового катания. Готовясь к важнейшим стартам нынешнего года, Витя победил в нескольких престижных международных турнирах. На соревнованиях «Скейт Америка» и на турнире в Японии он обыграл всех своих главных конкурентов последних лет.

— Чего бы тебе хотелось достичь еще? — спрашивают часто Виктора Петренко.

— Я надеюсь выиграть чемпионат мира, стать победителем зимней Олимпиады 1992 года. Это мои главные ориентиры...

А. Р.


Капитан Тамара и её команда

Чем может увлекаться женщина, помимо службы и домашних хлопот, другими словами, каким может быть ее хобби? Уверена, что ответ на этот вопрос вы начнете с уточнения: какая женщина, наша или, так сказать, представительница “развитого капитализма”? Такой ход рассуждений вполне понятен. Куда там нашей соотечественнице думать о полетах на дельтаплане или охоте в саванне, если банальное желание сшить блузку превращается в нынешних условиях в своеобразный подвиг.

Все это так, однако, живут в Одессе пять женщин, которые, презрев все трудности и обстоятельства, вот уже много лет подряд выходят в открытое море — на своей крейсерской яхте. Женщина-капитан, женщина-помощник и матросы — такие же нежные и женственные: Т.Н. Поветкина, О.А. Махова, Т.Г. Данилова, Т.А. Бесельян, И.В. Морозова. Их “Эллада” надувает паруса, и — берегитесь, мужчины! В одесской гавани экипаж Поветкиной обгонял, бывало, все другие. А другие-то — сплошь мужские. И ходят поэтому наши одесские яхтсменки в уникальных.

Правда, неожиданно, как в сказке о Золушке, попали они на морской бал — регату крейсерских яхт в Соединенных Штатах Америки, в которой соревнуются только женские экипажи. Доброй феей оказалось Министерство морского флота СССР, субсидировавшее поездку.

Но, как всегда, преследующие нас “но”... Яхту они получили, как и все участники, в местном престижном яхт-клубе маленького городка. Но если другие плавали на этом классе давно, то наши в глаза таких яхт не видели. Кроме того, оказалось, что паруса каждый должен иметь свои; их и привезли все, кроме наших, — о таком они и не подозревали. Хорошо, хозяин арендованной яхты выручил — дал свои. И еще. И зарубежные участницы, и тем более американки “пробовали” здешнюю воду, как минимум, месяц до начала соревнований. Наши приехали накануне. Вот и пришлось все — и эту воду, и яхту, и снасти — осваивать уже прямо в гонке. При таких условиях победой было уже то, что они выдержали все пять дней, держались весьма достойно.

И вот в году 1990-м они снова получают приглашение, на сей раз на престижные соревнования в Англии — неофициальный открытый чемпионат Европы. Приглашение было личное. Им и спонсоров нашли там, на родине гонок.

Билеты пришлось покупать за свои. Зато там их принимали по-королевски, почти в буквальном смысле, ведь организатор регаты для женщин — Королевский яхт-клуб.

Сейчас смелых одесситок ждут в Австралии. Но туда они не поедут. И не обязанности мам, бабушек (!), жен, заведующих отделами и лабораториями не позволят им этого сделать, так как и дома, и на работе их поддерживают. Не позволит безденежье — и государственное, и личное.

...Как видите, они победили обстоятельства, но бывает и так — обстоятельства побеждают тех, кто борется в одиночку.

Галина ВЛАДИМИРСКАЯ.

 Юбилейный номер газеты

Мы открываемся!

Господа одесситы!

Свершилось! Мы открываемся!

Вы держите в руках газету нашего клуба.

Все к нам!

Мы собираем всех под свои знамена. Заказаны герб, флаг, гимн, знак.

Люди думают — сидят.

При встрече с членом клуба члена клуба звучит хип-хоп. На хип надо отвечать хоп, на хоп надо шептать хип. Это будет и паролем. Можно шип-шоп! По этому паролю член клуба будет узнавать члена клуба.

После приветствия следует обмен новостями и приглашение в ресторан клуба.

Телефон для новостей 24-90-80.

Адрес для сообщений: Одесса, улица Энгельса (простите), дом 7. После того, как мы полностью откажемся от социализма, будет на улице Маразлиевской, дом 7.

Итак, свершилось!

Первая ступень пройдена. Это взаимоотношения с властями.

Вторая ступень ждет — это взаимоотношения с населением. Третья ступень еще дальше — взаимоотношения клубменов между собой: теннис, гольф, ланч, нагрудный знак, возбуждающий поцелуй.

Прэзидэнтский совэт обращается к вам, вам и вам со своими поздравлениями.

Извините за неправильный язык — мы думаем по-английски.

Из этой газеты вы должны узнать, что вы хотите и чего не хотите. Здесь будет все. В том числе оставшийся юмор оставшихся людей. Деловые предложения оставшихся к ушедшим в мир иной. Такие же предложения с того света сюда.

Что такое наш рынок, вы знаете. Это что-то необыкновенно большое и заманчивое, как фигура нашей любимой тети. Кое-чего мы делаем, но между нами, и только между нами, и для своих лично.

Умолять не будем. Кто захочет — даст сам. Кто не захочет — скончается в ужасных муках.

Итак, евреи, русские, украинцы, греки, молдаване! Что у вас есть еще, кроме Одессы? Особенно в душе? Она — мама! Не дайте eй погибнуть, босяки! Что ты там видишь в своем Нью-Йорке?! Как вы живете без политики?! Здесь бы вы имели!

Ох, вы бы здесь такое имели!

Во-первых, вас бы избрали или вы бы избрали.

Во-вторых, вы бы выступали или слушали выступления.

В-третьих, вы бы такое читали, что у вас бы волосы дыбом стояли, как никогда никто бы не стоял.

В-четвертых, если бы вы после рядового магазина попали на “Привоз”, вы были бы счастливы таким счастьем, каким бывает счастлив настоящий мужчина один раз. Потому что деньги, дома, машины, бриллианты, еда, лекарства путешествия, бизнес — все там. А настоящее счастье — здесь, где этого ничего нет.

Следите за нами.

Мы начинаем разбег.

Мы попробуем взлететь.

Я человек суеверный, если ничего не выйдет, будем считать, что никто ничего не начинал. Быстро поднятое не считается упавшим. Опоздавший не считается приглашенным. Значит, другие люди в другом месте будут осуществлять другую идею — счет для взносов, адрес для посещений и т. д.

В газету принимается все, что нужно для жизни: соболезнования в смерти, приглашения к столу, поздравления с днем рождения, деловые сообщения о крупных выигрышах и крупных проигрышах “Черноморца” (чтоб они так играли, как они пьют нашу кровь).

Итак, мы открываемся!

Мы начинаем держать в напряжении половину Земного шара, называемую Одессой.

Адрес для поздравлений: 270014, Одесса, ул. Энгельса, 7.

Телефон для новостей 24-90-80.

Ваш Михаил ЖВАНЕЦКИЙ.


Построить себе город

В юности мне довелось видеть человека, который в результате несчастного случая утратил память и потом, почти год, мучительно и радостно вспоминал. Его лечащий врач называл это процессом возобновления личности. Мы так долго отучались любить и помнить, мы так привыкли не знать не только корней своих, не только прадедов и дедов, но и самих себя еще совсем недавних, какими мы все же были, что процесс возобновления памяти, возобновления личности представляется нам болезненно-трудным. Но в городе Одесса, на улице Короленко, на бывшей Софиевской угол Торговой, есть старый дом, в одной из его квартир… Да, шесть поколений. В этом доме, в этой квартире. Нет, все же семь, если считать самых молодых. Игорь Михайлович Безчастнов — известный в Одессе человек. Его известность не политического, не публичного свойства, она — другая. Лет сто восемьдесят назад (а город наш через четыре года будет праздновать двухсотлетие) в Одессу перебрались селяне Гайдуковы. Сперва растили хлеб, потом приторговывали хлебом, потом из землепашцев стали купцами. Сын их, Федор Осипович Гайдуков, с юности ранней обучался строительному делу, начинал каменщиком, потом стал крупным подрядчиком, известным в Одессе строителем. Строил он гостиницу “Лондонская” на Приморском бульваре, и едва не разорился, начав строительство без проекта. Все заложил, но репутацией своей не поступился, обрушил начатое и повел наново. Потом в номерах этой гостиницы жили те, кто и по сей день составляет честь и славу Одессы, а теперь и сама эта гостиница — часть истории города, часть его добра и тепла. Строил Федор Осипович Гайдуков и банк на улице Пушкинской, а теперь там Союз архитекторов. Тех самых, что спроектировали и построили все наши Черемушки, поселки Таирова и Котовского, словно и не было никогда в Одессе людей, дороживших мнением народным и собственным достоинством. Стоит банк на углу Пушкинской и Греческой. В сорок первом при первой бомбежке города первая бомба угодила в него, пробила перекрытия, рванула, но не разрушила кладку, не повредила стен. Не смогла. А был Федор Осипович, как рассказывают, крупен, синеглаз, хорош собой, на стройплощадке поднимал пригоршню песка, жевал его, потом сплевывал и звал десятника:

— Сколь раз мыл?

— Три, Федор Осипович.

— А сколь сказано было?

— Ну, пять.

— Пшел с глаз!

И уж кого выгонял Гайдуков, больше никто из строителей на работу того не брал.

— Понимаете, — говорит мне теперь Игорь Михайлович Безчастнов, — известняк-ракушечник с особым характером. Он должен постоять, впитать в себя воздух, высосать из него углерод, тогда происходит повторная карбонизация, камень становится прочным. Десятикратно прочным. Гайдуков строил только из выстоявшегося камня.

Любили работать с Гайдуковым Дмитренко и Гонсиоровский, знаменитые одесские архитекторы.

Гайдуков строил город, в коем и поселился в середине прошлого века отставной майор Люблинского полка Безчастнов.

— Фамилия наша пишется через “з”. Не Бессчастновы, не те, у кого не было счастья, а те, кто ничего не умел по частям, или не имел — по частям. Или частного — не имел.

Воевал майор Безчастнов с турками, а прямому наследнику своему, взявшему в жены дочь Федора Осиповича Гайдукова, завещал строить Одессу. Так они и жили, Гайдуковы и Безчастновы, — отстаивая свою землю и отстраивая ее. Михаил Федорович Безчастнов — главный городской инженер в предреволюционные годы, первый городской архитектор Одессы после революции, выпускник Петербургского института гражданских инженеров имени Николая Первого, автор первого советского генплана застройки Одессы. Был он из тех страстных народных интеллигентов, чей круг интересов был так широк, что теперь и не верится…

Создавая первый генплан Одессы, Михаил Федорович проектировал дома, боролся с оползнями — вечной одесской бедой, занимался обустройством водопровода, был крупным специалистом и практиком дендрологии, увлеченным и талантливым живописцем. И общественным человеком, ибо ничто в городе не проходило мимо его внимания, ничто не оставалось незамеченным и безответным у этой плеяды, в которую входили и Ландесман, и Дмитренко, и Филатов, и множество других, как говорят в Одессе, “больших людей”.

И по сей день стоит на Пушкинской дом семь рядышком с музеем Западного и Восточного искусства — его проектировал Михаил Федорович. И пруды в Дюковском парке обустроил он, найдя источники проточной воды. И дамбу на Пересыпи он придумал и построил, чтобы спасти от затопления этот низинный район. Там, где теперь парк Ленина, был некогда дендрарий, где акклиматизировались в Одессе кипарисы и черемуха, южные и северные гости засушливой причерноморской степи, и росли прекрасно, пока не погибли в военное лихолетье. И Новоаркадийскую дорогу, теперешний проспект Шевченко, прокладывал он, и спасал Отраду от сползания в море.

Сын его, Михаил Михайлович, трудился на Одесской киностудии, был изобретателем, пионером пожарного дела. А внук — Игорь Михайлович — пошел по стопам деда и прадеда, стал архитектором, воспитателем новых строителей Одессы.

Игорь Безчастнов — доцент Одесского инженерно-строительного института, работает на кафедре архитектуры. На площади Толстого стоит памятник Льву Толстому, автор — архитектор Игорь Безчастнов. Его кандидатской диссертацией было исследование функций камня-известняка в архитектуре Одессы.

— Ту диссертацию защитить я не смог. Как раз настало время крупнопанельного строительства, и ее посчитали несвоевременной. Звание кандидата архитектуры я получил уже за другую работу, хотя с ней тоже было немало сложностей…

Еще бы! Такая невинная была идея, профессор Цесевич, известный одесский астроном, подсказал ее: проектирование малых обсерваторий и планетариев. Тех малых окошек в огромный мир космоса, которых так много по всей планете в цивилизованных странах и так мало было, да и остается сегодня — в нашей стране. А сложности — еще какие. Ибо наши-то планетарии и обсерватории организовывались, как правило, в бывших храмовых зданиях — в церквах, костелах, кирхах, синагогах. Это было даже своеобразным шиком — вот как мы вместо слепой веры да научное знание…

Теперь к Игорю Михайловичу ходят советоваться — как и где строить планетарии, обсерватории, ибо храмы надо освобождать, возвращать по их подлинной принадлежности.

А тогда сама диссертация была сомнительна — как-никак утверждала, что для науки надо строить свое, а не хватать чужое.

Странным образом судьбы отца, деда, прадеда соединил сын Игоря Михайловича — Михаил Игоревич. Он стал архитектором, художником и — работником Одесской киностудии, художником-постановщиком многих фильмов, самый знаменитый из которых, наверное, “Место встречи изменить нельзя” — лента Станислава Говорухина с незабвенным Владимиром Высоцким.

— Они тут были, ведь в нашей квартире снимались целые сцены этого фильма. Миша тогда еще ассистентом был. Теперь-то у него уже и своих фильмов множество — “Фанат”, “Побег”, “Ипподром”, “Лето на память”…

А внук Игоря Михайловича, Андрей, учится в инженерно-строительном, на архитектурном. И сын Алеша, теперь живущий в Нью-Йорке, тоже кончал архитектурный.

И в доме Игоря Михайловича рядом с живописью деда, рядом с собственными тонкими и точными акварелями висят детские рисунки. Рисунки будущих творцов и строителей Одессы.

Он говорил, а я-то помнил, как вместе с коллегами гневно и остро выступил Игорь Безчастнов, когда возникла у городских властей совсем безумная сегодня, а тогда идеологически “обоснованная” идея переноса памятника герцогу Ришелье с Приморского бульвара. “Зачем нам герцог посреди советского города?”

Он говорил, а я-то помнил, что среди тех, кто первыми выступили за спасение кирхи на улице Островидова, среди тех, кто до сегодняшнего дня бьется за это, одним из первых был архитектор Безчастнов.

— У нас тут, когда я маленький был, печка стояла красивая, изразцовая. И вот я помню, как дед сжигал фотографии, бумаги. На фотографиях были люди с погонами, в форме, со шпагами. Тогда ведь у инженеров тоже была форма, им тоже полагалась шпага... Я помню, как все это горело…

В сорок первом шестнадцатилетний Игорь варил железобетонные надолбы, чтобы в Одессу не вошли фашистские танки.

— Гайдуковы, Безчастновы — такие русские фамилии. У вас в роду все коренные русаки?

— Нет, конечно, иначе какие мы были бы одесситы? Один мой прадед был обрусевшим греком — Геннади, а второй дед по матери — австриец, Антон Вильгельмович Гляйх, он был бухгалтером на заводе Гена, умер до революции.

Было уже поздно, когда я ушел от Игоря Михайловича Безчастнова, вышел на обычную одесскую улицу. Квартал наверх — школа. Вот там они учились вместе со второго класса — Игорь и Женя. Теперь Евгения Ивановна. А поженились в ночь на новый 1947 год. А потому знают они и любят друг друга пятьдесят шесть лет. И в квартире их, в их родном доме, три поколения ушедших и три поколения живущих одесситов.

— Понимаете, очень сложный комплекс чувств. Во-первых, это мой город. Я просто не могу без него. Он лично мой. Я подхожу к зданию, прикасаюсь к камню — я все знаю про этот камень, про его архитектурные, строительные свойства, но еще я знаю, что этот камень сюда положил мой прапрадед. Сам. Своими руками. Если бы не мы — все, из рода в род, этот город был бы другим или его вовсе не было бы. Но, Боже мой, какая это ответственность — знать, что это твой город. Твой лично.

На стенах в доме Игоря Михайловича Безчастнова, воспитавшего сотни архитекторов и художников, висят его картины, рисунки. Из Средней Азии, с русского Севера. Из Одессы. Склоны, улицы, дачные чащобы. Церковь Наталии и Адриана, где его, новорожденного одессита, крестили на Французском бульваре, на бывшей даче Маврокордато. А знаете ли вы, сколько в Одессе Фонтанов? Я тоже думал, что три — Малый, Средний и Большой. А их было четыре. Между Средним и Большим был еще Дерибасовский Фонтан — в районе восьмой станции. А Малый прежде звался Фонтан Рашковича.

А знаете ли вы, что некогда Дальние и Ближние Мельницы звались иначе — просто Ветряные Мельницы. Потом уж разделились на Дальние и Ближние. Это все было так недавно. Всего лишь во времена наших дедов. И прадедов. Наших. Вот здесь, в нашей Одессе.

Юрий МИХАЙЛИК.

 

 

 Юбилейный номер газеты

Котлован

Почему бы не “пожонглировать” платоновской метафорой? Тем более, что зарывание таланта в землю — наше любимейшее занятие. Обожаю котлованы. Хожу по городу, и сердце радуется: то тут выроют, то там. То “Круглый дом” в яму превратили, то в челюсти Красного переулка ежемесячно зубов не досчитываешься, теперь вот один из немногих позвонков первобытного Пале-Рояля вырвали.

Нет, у нас конверсия и демилитаризация, я понимаю. Но берегитесь, натовские агрессоры! У нас про запас есть сверхсекретное оружие — чиновники городской архитектуры. Мы, ежели что, забросим их к вам в тыл, где они полгорода разнесут, а вместо Статуи Свободы воздвигнут членообразную гостиницу. Потому что, согласно закону сохранения (в том числе — памятников истории и культуры), если где-то чего-то убыло, стало быть, где-нибудь (в любом уголке планеты) должно и прибавиться.

Утешением для меня в последнее время служит котлован “из-под дома”, разрушенного, как ни странно, без участия упомянутых “зодчих”. Поныне здравствующий жилец рассказывал, как летом 1941 года он (тогда еще ребенок) уехал с родителями в деревню. А когда вернулся, застал только руины разбомбленного здания. Дом этот располагался напротив кинотеатра имени Котовского (улица Греческая), между одноименной площадью и Колодезным переулком. Сейчас здесь строится выставочный павильон фирмы “Интеркьюд”.

“У нас с тобой профессия — прорабы, и побрататься песнею прорабов нам пора бы…” Ни я, ни вы не представляем себе, какие бывают прорабы. То есть я уже представляю — после знакомства и общения с Сергеем Анатольевичем Николау, производителем работ на “нашем” котловане, сотрудником фирмы “Вест”. Я ему сразу все о себе доложил: что я из плеяды городских сумасшедших, что мы организовали клуб этих самых городских сумасшедших имени Володи Дубинина, и не желает ли он лично оказать нам содействие в совмещении нулевого цикла строительных работ на котловане с историко-культурологическим исследованием удаляемой земли и строительных “останков”.

До сих пор удивляюсь, отчего после всей этой эмоциональной ерунды замотанный делами, экскаваторами, самосвалами и арматурой прораб не отправил меня ни на три, ни на все четыре стороны. Поначалу он сам, а впоследствии и большинство рабочих-землекопов с невероятным сочувствием отнеслись к идее воссоздания каких-то страниц истории Александровской площади. Так, в ходе земляных работ были оконтурены строения, располагавшиеся здесь еще в 1870-е годы, обследованы подвальные помещения и так называемые “мины”, то есть подземелья, уходившие под прилегающие улицы.

Общеизвестно, что Греческий базар на Александровской площади — один из старейших в Одессе, что он существовал, по крайней мере, еще в 1795 году, когда был обустроен так называемый Вольный рынок (Старый базар). Кое-какие косвенные сведения позволяют предполагать, что он функционировал и прежде: например, то, что годом ранее, при раздаче мест под застройку, значительное число греков — флотских, военных, купцов — получило участки по периметру формирующейся площади.

Если обратиться к реестру домовладельцев первых десятилетий XIX века, то мы найдем в этом районе известные греческие фамилии: Маразли, Палеолог, Стамеров, Амвросио, Ралли, Инглези, Цикалоти, Филиппаки и другие. Что касается “нашего” дома, то первоначально (и в течение многих десятилетий) он также принадлежал греческим негоциантам — Дмитрию Велисарио, а затем Николаю Криона-Папа-Никола, и только в начале XX столетия его владельцем был Д.О. Голубчик.

Опять-таки известно, что в благословенные годы правления Ришелье Греческая площадь, как и Новобазарная, украсилась перестилями, имитирующими социо-культурный центр (агору) древнегреческого полиса. Многочисленные “дома с колоннами” опоясывали не только рыночные площади, но протянулись по всему Александровскому проспекту от Дерибасовской до Большой Арнаутской. Из всех них на сегодняшний день в более или менее первозданном виде сохранился лишь дом Черепенникова, находящийся на углу Александровского проспекта и улицы Базарной. Правда, отдельные колонны попросту “утоплены” в более поздних перестройках. Последним свидетелем ришельевской эпохи на Греческой площади был памятный одесситам “Дом с колоннами”, принадлежавший Греческому училищу, и, по иронии судьбы, разрушенный греческими строителями.

Бескорыстная работа прораба Николау и его подчиненных дала довольно неожиданный результат: в период модернизации Греческой площади (между 1804 и 1814 г. г.) окаймляющие ее дома лишь перестраивались, а не возводились заново. Обнаружено немало материальных свидетельств бойкой торговли в последнее десятилетие XVIII века. Среди них — турецкая поливная керамика и великолепной сохранности турецкая трубка, которую некурящий прораб Сергей хранит как память о котловане. Эти и другие материалы обнаружились в обрушившейся еще в давние времена (и потому как бы законсервировавшейся) “мине”, уходящей под Колодезный переулок. Здесь же оказались типологические бутылки бордосского типа XVIII ст., изготавливавшиеся штучно, современные им парфюмерные и аптечные флаконы, покрытые изысканной фосфоресцирующей паутиной.

Питейной тары найдено вообще очень много. При детальном изучении выясняется, что Александровская площадь была калейдоскопом кабаков, трактиров, харчевен, пивных зал. Причем большинство из них располагалось в “Круглом доме”, который, случалось, называли не домом Маюрова, а трактиром Маюрова. Та же тара (естественно, не пустая) издавна наполняла вместительные подвалы дома Велисарио, который, кстати, был одним из крупнейших виноторговцев Одессы первой половины XIX века. Помимо датированных бутылок (в литом стеклянном медальоне одной из них четко прочитывается 1818 год), ребята-землекопы вытащили из завалов горловины огромных питейных емкостей из темного стекла ведерного и более объема, фрагменты “четвертей”, штофов, рюмок и стаканов с самой разнообразной огранкой.

В “мине”, обращенной к “покойному” “Круглому дому” и, безусловно, с ним сообщавшейся, были погребены фрагменты пивных бутылок завода Матильды Кемпе, а стратиграфически ниже — датированные бутылки 1880 года. Таким образом, винный погреб постепенно превращался в пивную залу. А сколько откопано черепков роскошной английской посуды из магазинов Вагнера, Беллино-Фендерих, Братьев Стиффель, Петрококино, в том числе — с видами старой Одессы!

Музейных образцов не видно, преобладает бой. Не последний, но решительный. Волшебный, но разбитый рог Оберона, осколки чьих-то чаепитий и надежд, мозаика быта, материализованный срез времени, куда невозможно попасть.

Попалась половинка большой мраморной чаши, вероятно, от “прибора” для дренирования дождевой воды в цистерну — это была, пожалуй, единственная вещь, свидетельствовавшая о великолепии дома Велисарио…

Странное дело — одна выемка грунта сметает, другая воссоздает. Помню, в детстве, отец задавал нам с сестрой загадку: “Чем больше из нее берешь, тем больше она становится”. Знаете, какой ответ? Яма. В самом деле, земля неисчерпаема, как история, как сама жизнь. Сколько ни бери, а она все шире, все выше, все глубже, как олимпийский девиз…

Прораб Сергей занимается своим делом, он строит в обе стороны от перекрестка системы координат. Нельзя выламывать камень из стены соседа, чтобы в своей заделать дыру. Он знает это и строит иначе. Я думаю, что построенное им будет хорошо и будет прочно.

Олег ГУБАРЬ.

Фото Ивана ЧЕРЕВАТЕНКО.

 Юбилейный номер газеты

ВСЕМИРНЫЙ КЛУБ ОДЕССИТОВ:
ЛЮДИ, СОБЫТИЯ, ФАКТЫ

Одесская легенда гласит: в ночь с 6 на 7 ноября 1990 года Михаил Жванецкий со товарищи собрались, чтобы отметить красный день календаря, а поскольку мышление у собравшихся отличалось альтернативностью по отношению к данному празднику, родилась идея создать клуб, лозунгом которого звучал бы так: “Одесситы всех стран, соединяйтесь!”.
На самом деле дело обстояло несколько иначе. То есть идея действительно родилась в тесной дружеской компании под предводительством Михаила Михайловича, и без своеобразного взгляда на устои тут не обошлось, но дело было летом, на даче, и под любимые писателем-сатириком раки. А в ночь с 6-го на 7-е ноября состоялась презентация Всемирного клуба одесситов в Одесском театре музыкальной комедии. Президент на белом коне, шампанское рекой, лучшие люди страны и города на сцене и в зале, праздничный фейерверк — все было грандиозно и неординарно.

Легко подсчитать, что в ноябре года 2000-го клубу исполнилось 10 лет. Что они вместили, теперь не так-то легко вспомнить, а тем более пересказать — даже самые яркие факты из биографии, даже самые недавние события, не говоря уже о людях, бывавших в клубе и состоящих в нем, они все — незаурядны. И тем не менее…

В разные годы и по разным поводам в клубе побывали Эрнст Неизвестный и Резо Габриадзе, Сергей Стадлер и Дора Шварцберг, Георгий Данелия и Зиновий Гердт, Александр Ширвиндт и Михаил Державин, Леонид Якубович и Виктор Шендерович, Игорь Иртеньев и Михаил Мишин... Список можно продолжать долго, но ограничимся тем, что подчеркнем: среди наших именитых гостей — немало членов клуба, ныне проживающих за рубежом. Это и Роман Карцев, бывающий здесь при каждом удобном случае, и Юрий Михайлик, увы, давно нас не посещавший по причине удаленности Австралии от Одессы, и Борис Владимирский, сам давненько не приезжающий из США, но “заславший” к нам намедни своего сына Александра. А главный редактор знаменитых “Московских новостей”, в прошлом — заведующий отделом экономики “Вечерней Одессы” Виктор Лошак в прошлом году вообще предпочел встретить свой день рождения в Одессе, в клубе, в кругу старых друзей. Как и директор М.М.Жванецкого Олег Сташкевич.

Если же говорить о членах клуба, нынче проживающих в родном городе, то рассказ следует начинать с еще одной легенды, которая, впрочем, совершенно реальна. В году 1995 перед 1 апреля погода с нами пошутила, засыпав Одессу снегом и сделав ее недоступной для самолетов. По этой банальной причине традиционный московско-питерский десант писателей-юмористов и артистов во главе с Михаилом Михайловичем Жванецким оказался в Симферополе, который, в отличие от Одессы, “принимал”. Юморина была под угрозой провала.

И тогда неожиданно возник человек по имени Виталий Бондаренко, тогда еще никому из нас не знакомый предприниматель, который совершенно безвозмездно и своевременно организовал доставку на машинах через снега и заносы всех участников первоапрельского праздника. Юмор состоял в том, что при въезде в Одессу все увидели чистое небо и абсолютно нагло веселое солнце. Но это было уже не важно. Потому что клуб обрел в своей биографии, кроме еще одного мифа, Виталия Леонидовича Бондаренко, который оказался человеком незаурядным и чрезвычайно симпатичным во всех отношениях, настоящим патриотом нашего клубного объединения, что не устает подтверждать и по сей день.

Слово “незаурядный” в той же мере относится ко всем членам клуба. Это, безусловно, элита Одессы: художники и литераторы, адвокаты и врачи, директора заводов и начальники портов, ученые и артисты, музыканты и предприниматели, директор Дворца культуры и директор Дворца бракосочетания, управляющий банком и директор Центра реабилитации детей-инвалидов... Среди них есть и те, кто решением Президентского совета ВКО удостоен звания “Почетный одессит”.

Это звание было решено ввести к 200-летию Одессы и оно присваивается тем одесситам (независимо от их нынешнего места проживания), которые сделали выдающийся вклад в развитие интеллектуальных и духовных традиций родного города. В юбилейный год Одессы Почетными одесситами стали управляющий фирмой “Стройпрессмаш” Игорь Авербах, которого, к сожалению, уже нет среди нас, профессор Венской консерватории Дора Шварцберг, доктор медицинских наук Кирилл Великанов, директор ДЮСШ №2 и Центра реабилитации детей-инвалидов Борис Литвак; в юбилейный год клуба этого звания удостоились профессор медицины Сергей Гешелин, писатель Юрий Михайлик и журналист, вице-президент клуба Евгений Голубовский.

Все члены клуба ценят свое клубное сообщество, любят посидеть в нашем подвале на Маразлиевской в теплом узком кругу за “рюмкой чая”, умеют пошутить, и спеть, и станцевать, и друг другу сделать приятно, создавав неповторимую атмосферу наших вечеров.

Кстати, о клубных вечерах. Мы отмечаем дни рождения. Нет, не свои. А, к примеру, князя Михаила Семеновича Воронцова. И А.С.Пушкина в год его 200-летия, вместе с гостями из-за рубежа — участниками Международной пушкинской конференции, при свечах и вечерних нарядах, с котом ученым на “златой цепи” и горячими спорами пушкинистов и сочувствующих о женщинах Александра Сергеевича. А 100-летие Остапа Бендера? Не чуждые юмора астрологи из С.-Петербурга определили, что в 2000 году Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей должен отметить круглую дату, а вместе с ним — все, кто любит и ценит творчество А.Ильфа и Е.Петрова. Одесситы, естественно, не остались в стороне: на юбилейном вечере не без смеха был заслушан совершенно научный доклад сотрудницы Одесского литературного музея Елены Каракиной, вручены на память клуб блюдечко с голубой каемочкой и ключ от квартиры, где деньги лежат, съеден небольшой боченок апельсинов и принят в члены клуба совершенно реальный человек — одесский предприниматель, умеющий почти как его знаменитый однофамилец пошутить к месту и вовремя, Игорь Бендер.

Отмечаем праздники. Например, 1 Мая. С кумачовыми лозунгами “Да здравствует Первая моя!” и “Все на коммунистический фуршет!”, с красными бантами на груди, чтением торжественного доклада о достижениях членов клуба в разных отраслях народного хозяйства, вручением денежных премий самыми что ни есть настоящими советскими рублями и коллективно-хоровым исполнением памятных с детства образцов советской песенной классики. И 9 мая. С песнями военных лет в исполнении артистов и собственном, со стихами и воспоминаниями об отцах и дедах… Кстати, успех любого вечера практически обеспечен, если функции тамады берет на себя вице-президент клуба Валерий Исаакович Хаит.

Отдельной строкой вошел в историю клуба вечер — встреча с артистами и авторами театра “Парнас-2”, в котором начинали Жванецкий, Карцев, Ильченко и все, все, все…

Любим вечера музыкальные. Особенно любим джаз, и не только потому, что заведующий эстрадным отделением Одесского музыкального училища, организатор многих джазовых оркестров и фестивалей Николай Голощапов (кстати, отмечающий в этом году свой юбилей — 60-летний) является членом клуба. Постоянным участником многих вечеров стал джазовый ансамбль “Арт-сейшн” во главе с Максимом Любарским. Но танго нам тоже не чуждо. И тогда гостями клуба становятся лауреат многочисленных международных конкурсов баянист Иван Ергиев и его супруга скрипачка Елена Ергиева с программой аргентинского композитора Астора Пьяцолы. И надо видеть, как упоенно выполняют замысловатые па танго в паре с профессиональными танцовщицами Олег Филимонов или заместитель председателя Одесской коллегии адвокатов Иосиф Бронз. “Гвоздем программы” одного из вечеров был дирижер Одесского государственного симфонического оркестра, заслуженный артист Украины, но гражданин США Хобарт Эрл.

Традиционны вечера Старого Нового года и Восьмого марта. Но, конечно же, самыми любимыми и замечательными были и остаются первоапрельские посиделки при участии многочисленных веселых московских и питерских гостей и творческие вечера Президента клуба Михаила Жванецкого, которые он по традиции дает в конце летне-осеннего одесского сезона перед отъездом в Москву. Кстати, впервые за многие годы Новый год — 2000 Михаил Михайлович встретил в Одессе, в кругу старых друзей, среди которых — немало членов клуба. Намерен он это сделать и в этом году.

Все, оставим благодатную для воспоминаний тему вечеров. И перейдем к другой, не менее приятной, — издательской.

Клуб по-прежнему пытается героическими усилиями редактора Евгения Голубовского и коммерческого директора Леонида Рукмана выпускать газету, которую вы сейчас держите в руках. В прошлом году вышло четыре номера “Всемирных одесских новостей”, в этом вместе с этим номером — 5, причем один из них был посвящен 70-летнему юбилею Б.Д.Литвака. Обязательная программа — выпуски к Новому году, 1 апреля, Дню города...

А наша главная гордость — это выход в свет благодаря клубу раритетных книжных издания: книг стихов Ю.Олеши, Н.Крандиевской-Толстой, А.Фиолетова, В.Инбер, В.Пяста, двухтомника Владимира Жаботинского к его 120-летию. Спасибо организатору этой культурной акции Евгению Голубовскому и издательству “Друк” во главе с Николаем Барбашиным — “воплотителю идеи”. А еще в этом году, наконец, начал под эгидой клуба выходить Одесский литературно-художественный альманах “Дерибасовская-Ришельевская”.

Наша клубная культурная деятельность этим не ограничивается. В течение всего 1999 года клуб вместе с Центром современного искусства фонда Сороса-Одесса проводил ежемесячные публичные дискуссии по вопросам культуры “Миллениум”. Привечали мы одесских художников-концептуалистов и в году нынешнем: в течение 5 дней Центр современного искусства проводил культурологические встречи с ведущими московскими и канадскими специалистами в области концептуального видео-арта. А еще каждый вторник у нас собираются фотографы-художники Одессы. И каждый месяц меняется экспозиция художественных выставок в небольшой, но уютной клубной галерее… Мы презентуем книги современных одесских авторов и проводим пресс-конференции музыкальных фестивалей, участвуем в проведении городских молодежных фестивалей и прочая, и прочая…

Постоянно и неизменно заглядывают к нам, приезжая в Одессу одесситы, живущие нынче за рубежом. Связь с ними поддерживается и через издания, которые выходят там и передаются в клуб. Связь с “одесской диаспорой” — это, конечно, одна из главных задач клуба.

Словом, в Одессе жить нескучно. С этим ощущением встречают члены Всемирного клуба одесситов свое первое 10-летие. Надеемся — не последнее!

Галина ВЛАДИМИРСКАЯ,

директор Всемирного клуба одесситов.

Фото Олега ВЛАДИМИРСКОГО.

Юбилейный номер газеты

Письма

Из Франции, от Михаила Обуховского — в Одессу, одесситам.

ВСЕМИРНОМУ КЛУБУ ОДЕССИТОВ,

которому якобы 10 лет.

Вы ошиблись, господа!

Одесский клуб основали в конце 18 века простые русские люди: де Рибас, де Волан, Ланжерон и Бродский.

Всемирным клуб сделала одесская диаспора. Первым отвалил герцог де Ришелье, сменивший Дюковский парк на Версальский, потом Давид Ойстрах уехал на подмостки других театров (хотя лучшие строительные подмостки — вокруг одесской оперы).

Для въезда в Одесский клуб надо было отсидеть карантин, а чтобы войти во Всемирный — пересечь границу, которая еще не была на замке, и Родоконаки, Отоны и Шевченки ездили в Мариенбад, как на грязи Куяльника. Клуб ждал границы до 17-ого года... Если бы Октябрьская Социалистическая Заварушка ничего бы не сделала, кроме роста Всемирного клуба одесситов, то и тогда бы празднование 7 ноября было бы оправдано.

...А вокруг рождалось вечно живое учение о Порто-франко. Там, за чертой оседлости вокруг Еврейской больницы, готовились во Всемирный клуб биндюжники и чахоточные мальчики со скрипкой и наганом.

Если называть сегодня Отцов-Учредителей клуба, то среди первых будут господин Столярский, как папа Карло, стругавший вундеркиндов для заграничного Поля чудес, и одесский ОВИР. В отличие от нашего, румынский ОВИР мешал Клубу быть Всемирным. Ограбленный Остап стал первым отказником великой эпохи Индустриализации. Но проклятая Сигуранца хотела заменить весь Клуб бодегой под названием Транснистрия. Что из этого вышло, можно спросить у Чаушеску или у кладбищенских нищих напротив Артучилища (пардон, Всемирной Одесской академии).

Клуб рос вдаль и вглубь... В 41 году подпольный обком партии ушел в катакомбы, став Всемирным Подземным Одесским обкомом в диаспоре.

Сколько же членов в этом престижном Клубе?

Тех, кто в Молдавии или на Воркуте, считать? Кто все еще плавает в загранку в объятиях 2-го помощника?

Простых музыкантов, не Яшу Хейфица, принимают? Смотрели же мы многократно “Два бойца” ради:

— Вы музыкант?

— Нет, я одессит!

... и простили Бернесу черемуху, что он посадил на Фонтане.

Принять ли Хаммера? — ведь аммиак Припортового завода тоже способствовал бегству во Всемирный клуб... Раньше можно было пробраться в Клуб, переспав с русской женщиной, конечно, если она оставалась довольной... А за переспать с француженкой? при том же условии?

Достаточно ли проживать на Греческой, Арнаутской, Итальянской, на Французском бульваре, в Кляйн-Либентале? Иметь прописку в “Гамбринусе”? Тех, кто на Котовского, на 1-ом и последнем этажах, — предлагать?

Датой основания Клуба можно считать день ходатайства адмирала де Рибаса об использовании сделанных им развалин Хаджибея для строительства поселка Таирова. Если верить Доротее Атлас, граф Зубов взялся убедить в этом царицу. Судя по подписанному наутро указу “Здесь будет город заложен”, Екатерина осталась довольна, хотя русской женщиной и не была.

Но… Господа, не стоит спешить с праздником, пока Одесса теряет своих детей — неблагодарных или нежеланных, талантливых или амбициозных... В приставке “Всемирный”есть и трагедия любимого города, который не может спать спокойно, если уплывают его сыновья. Но не только море манило во Всемирный. Море, которое звало и искушало поколения, было лишь окном в живописный, огромный мир. И только те, которым было положено, знали, что именно подталкивало одесситов к этому окну.

Кто же тогда создал Всемирный клуб одесситов?

Те, кто остались!!! Те, кто не дали нам превратиться просто в одесское рассеяние. Одесситы всех стран — возвращайтесь!

С благодарностью, Михаил Обуховский.

Лион, Франция.


Из Нью-Йорка,

от Лилии Беленькой — в Сан-Франциско,

в газету “Одесский листок”.

ВСЕГО 13 СТРОЧЕК…

…Крошечная информация, всего 13 строчек из “Рекламы “Порто-франко” (“ОЛ” № 68), подняли во мне бурю чувств и воспоминаний. Я имею в виду сообщение о смерти московского художника Михаила Иванова

(1927 — 2000). Трудно в это поверить.

Здесь, в Нью-Йорке, точно так же, как и в Одессе, смотрят на меня три любимых мною Переделкинских пейзажа — работы М. Иванова...

Знакомство моих родителей с Всеволодом Вячеславовичем Ивановым и его семьей относится к 1941 году. В.В. Иванов широкой публике был известен, в основном, как автор знаменитой — до войны — пьесы “Бронепоезд 14-69”. В свои молодые годы был он членом группы ленинградских писателей “Серапионовы братья”. Его творческая судьба, к сожалению, сложилась так, что своеобразная, философская проза его не находила понимания в советских редакциях — журнальных и книжных. Он писал главным образом “в стол”, печатался очень мало. Многое было впервые опубликовано уже после его смерти, когда изменились времена.

Итак — 1941 год. Война, эвакуация, Ташкент, где находилась тогда значительная часть московской и питерской художественной интеллигенции — писатели, ученые, музыканты, актеры... Моя мама и мать Миши, Тамара Владимировна, работали в Комиссии помощи эвакуированным детям (при Наркомпросе УзССР), которую возглавляла жена Горького — Екатерина Павловна Пешкова. А мой отец, выражаясь по-старинному, пользовал (т. е. лечил) всю семью Ивановых. Дружеские контакты — личные и письменные — продолжались вплоть до смерти моей мамы в 1987 году. Поэтому о настоящем отце Миши, Исааке Бабеле, я узнала очень давно, лет 50 назад.

Кстати, преддипломную практику Миша проходил в Одессе. Он приехал вместе со своим другом, тоже Мишей (будущим известным театральным художником), и летние месяцы 1949 года ребята жили у нас дома, на Островидова. Мне помнится, что тема Мишиного дипломного проекта была как-то связана с “героическим трудом советских моряков”. Помню какие-то этюды с кораблями, рабочими и т. д. Но Миша оставался верен себе — главными в его работах были облака и море.

Тем летом благодаря Мише я узнала, что Б.Л. Пастернак пишет роман — будущий “Доктор Живаго”. Младший Мишин брат, Кома (ныне один из виднейших российских ученых-филологов, человек абсолютно энциклопедических знаний, Вячеслав Всеволодович Иванов, преподает в одном из университетов США) регулярно писал Мише письма. В некоторых из них он пересказывал содержание уже написанных глав романа, которые Борис Леонидович читал вслух, приходя к Ивановым на дачу. Кроме того, Кома переписывал для Миши стихи к роману. Эти листки со стихами я храню по сей день.

На память о пребывании М. Иванова в Одессе сохранилась фотография: два молодых художника, два Миши, в полосатых тельняшках и мятых брюках, с этюдниками и рабочими ящиками, весело и озорно улыбаясь, позируют уличному фотографу.

И было это всего 51 год назад!

Лилия БЕЛЕНЬКАЯ,

Бронкс, Нью-Йорк.

“Одесский листок” № 71, 2000 год.

 


Из Лос-Анджелеса (США), от Ассоциации одесситов —

во Всемирный клуб одесситов.

ВСЕМИРНОМУ КЛУБУ ОДЕССИТОВ ИСПОЛНЯЕТСЯ 10 ЛЕТ!

С гордостью называя себя филиалом Всемирного клуба одесситов, наше юное землячество, которому и года нет, выражает Клубу искреннюю признательность за его усилия по сплочению одесситов, разбросанных сегодня по всему миру. И здесь Одесса оказалась на высоте: укажите хотя бы еще одно сообщество, где так любим и почитаем его президент, где вице-президенты — в его отсутствие — не плетут интриги, не готовят переворот, но всячески способствуют тому, чтобы никто и не заметил временного отсутствия президента, где вся “команда” — истинные единомышленники, фанатично преданные высоким идеям единения своих земляков!..

Поздравляя сегодня Михаила Жванецкого, Евгения Голубовского, Валерия Хаита, Галину Владимирскую и всю их “команду”, среди которой нельзя не выделить моторного Леонида Рукмана с его неистощимой любовью к городу. Одесситы Лос-Анджелеса искренне верят в неизмеримо долгое существование ВКО, потому что они отождествляют его со всегда родной для них Одессой. И пусть полюбившаяся всем газета Клуба “Всемирные одесские новости” так же долго будет радовать новые и новые поколения одесситов, где бы они ни находились, своим высоким интеллектом, помноженным на удивительный оптимизм.

Ассоциация одесситов Лос-Анджелеса от всего сердца приветствует юбиляра!

Президент Ассоциации одесситов Лос-Анджелеса Борис Ципис.

Редактор газеты “Одесский маяк” Анатолий Горбатюк.


Из Киевской области, от Владимира Линовицкого —

в Одессу, во Всемирный клуб одесситов.

Я с большим волнением и надеждой обращаюсь к Всемирному клубу одесситов. Мне очень нелегко, хоть мысленно я начинал писать это письмо сотни раз за последние несколько лет.

Мне жаль, что я не родился в Одессе. Впервые я увидел самый красивый город на Земле в конце 50-х годов во сне. Через год я буду в Одессе, и именно то, что я видел во сне, увижу наяву. Я с семи лет бредил Одессой, а когда после школы поступил в институт Ломоносова, влюбился в город бесповоротно, раз и навсегда, до дрожи в груди, до слез на глазах. Судьба подарила мне десять лет жизни в Одессе — с 1971 по 1981 год — счастливое время, которое навсегда в моей памяти и перед моими глазами.

Я счастлив, что пережил холеру 70-го и бурю 75-го, что жил на Большом Фонтане и в Аркадии, слушал “Папиросы” в “Гамбринусе”, лазил по заброшенным катакомбам, торжествовал за “бронзу” “Черноморца”, работал садовником в монастыре и осветителем в старом театре музкомедии, здоровался за ручку с дядей Мишей Водяным и Фиделем Кастро, знал все бодеги на “Большом кругу” и возле “Привоза”, трясся от землетрясения 77-го года и имел самые невероятные приключения в Люстдорфе и Мангейме, Аптекарском переулке и на Староконном рынке, в Дюковском саду и офицерской столовой, на ОКПП “Одесса” и в “Зверинце”.

Еще с тех времен была у меня мечта: приобрести старинный автомобиль, участвовать в Юморине и съехать в нем по Потемкинской лестнице. Я купил такой автомобиль, “OPEL-ADAM” 1938 г. выпуска. Но, увы, в жизни кое-что изменилось, и его пришлось продать за копейки. Когда пришло время кооперативов и малых предприятий, я создал такое предприятие и назвал его “Аркадия”, оно работало больше пяти лет.

Мысль написать книгу (естественно, за мою любимую Одессу) пришла мне еще в 1980 году. Я знал, что это будут веселые новые одесские рассказы, и книга так и должна будет называться.

Увы, я не смог этого сделать даже к 200-летию города. Но к концу тысячелетия, в этом году, я ее таки закончил.

Я был шокирован, когда название “Новые одесские рассказы” увидел на экране телевизора. Правда, еще раньше, когда книга, пусть мысленно, но начала принимать законченные формы и перерастать в большую повесть, и я знал, что в названии будет слово “Аркадия”, мне случайно попалась на глаза газета, где были слова Михаила Михайловича Жванецкого о том, что он хочет написать книгу об Аркадии и воссоздать мир, который бесследно исчез. Меня снова начало трясти. Неужели я ничего не успею?..

Я написал книгу о своем любимом теплом городе. О море, солнце, белой акации, ракушечнике, любви, братстве, интернационализме, доброте. И о старом трамвае в Аркадию. Или в юность?

Я всегда завидовал белой завистью людям, которые спокойно могут ходить, хоть каждый день, по этому священному городу, вечному в своей красоте, не похожему ни на какой другой, который будоражит и пьянит, как первая настоящая любовь, на всю жизнь заполнившая сердце.

Я очень хочу, чтобы моя книга увидела свет. Когда одесситы, уехавшие далеко от своего родного города — на время или на всю жизнь, будут читать ее, я знаю — на их губах будет играть грустная улыбка, а перед глазами пронесутся вихри теплых воспоминаний о том времени, когда Одессу населяли одесситы и она была еще “той” Одессой.

Увы, я не родился в Одессе. Наверное, только затем, чтобы все время грустить и думать о своем любимом городе.

Если у “Книги рекордов Гинесса” есть техническая возможность проверить уровень чувств, я уверен, прибор покажет, что мое сердце бьется сильнее и трепетнее всех сердец в мире при любом упоминании Одессы.

С волнением и надеждой я обращаюсь к Всемирному клубу одесситов: не оставьте без внимания это письмо. Тот, кто любит Одессу так, как люблю ее я, обязан сделать для родного города что-то очень хорошее и на долгие годы. Моя книга — это возможность для меня признаться в трепетной любви к этому прекрасному городу.

Я верю, что моя книга будет издана далеко за рубежом, в Америке и Австралии, везде, где живут одесситы. Они будут плакать, улыбаясь, и улыбаться сквозь слезы, окунувшись в свою юность, в теперь уже далекие семидесятые годы.

Эта книга — для людей, безумно влюбленных в Одессу, у которых сердце разрывается от тоски из-за того, что она так далеко. Она разбудит души людей, и я знаю, что она многим поможет “выжить” вдали от родного города.

Еще в 1980 году, задумав написать эту книгу, я решил для себя, что все деньги (в случае ее издания) пойдут в помощь престарелым неимущим одесситам. За двадцать лет мои стремления не изменились...

Когда-то очень давно, в 1972 году, когда я жил в Педагогическом переулке на 6-ой станции Большого Фонтана, я послал в “Комсомольскую искру” свои стихи (почему-то плохие, хотя видит Бог, у меня тогда были и хорошие). В ответ я получил письмо в розовом фирменном конверте, где было написано:

“Уважаемый товарищ Линовицкий! Ваши стихи редакцию не заинтересовали. Всего доброго!

Заведующий отделом идеологии и культуры Е. Голубовский”.

Прошло почти тридцать лет, и я пишу во второй раз. Почему бы и нет? Мне же пожелали всего доброго!

Буду счастлив получить от Вас письмо. Для меня это будет, как глоток пьянящего воздуха моего родного города, который всегда в моем сердце.

С глубоким уважением,

Владимир ЛИНОВИЦКИЙ.


Из Одессы, от Евгения Голубовского, вице-президента

Всемирного клуба одесситов — в Киевскую область,

Владимиру Линовицкому.

Уважаемый Владимир Васильевич!

Ваше письмо заинтересовало Всемирный клуб одесситов. Не переживайте из-за того, что название книги может повториться, главное, чтобы содержание было неповторимым. Когда выпустите книгу, пришлите нам экземпляр. Обещаем отрецензировать ее в прессе.

Всего доброго.

Евгений ГОЛУБОВСКИЙ.

Всемирные одесские новости

Газета для всех одесситов

Сегодня нет такого континента куда бы не попадали номера газеты "Всемирные одесские новости". В 1990 году, когда вышел первый выпуск, можно было поместить на газетной шапке слова "возрожденное издание": восемьдесят с лишним лет назад, послужив городу верой и правдой треть века, прекратили свое существование "Одесские новости". Но ведь не всемирные - могут мне возразить. Как сказать! Корреспонденты у той газеты были повсюду: так, спецкором в Лондон в 1903 году "Одесские новости" послали Корнея Чуковского, а в Италии для них писал Владимир Жаботинский.

"Всемирные одесские новости" не отказываются от такого наследия. Но не будем лукавить: мы открыли совсем новую газету. Иное время - иные задачи. Уже недостаточно информировать читателей обо всех событиях в мире (это делают многие издания) - важно объединить их вокруг благородной и близкой всем идеи. И такая идея нашлась: это возрождение Одессы. Реальным инструментом для этого и стали "Всемирные одесские новости" - орган Всемирного клуба одесситов.

Вспомним, что Одесса, основанная в 1794 году на месте разрушенной турецкой крепости, возникла как город многонациональный, где русские, украинцы, евреи, французы, болгары, армяне и представители многих других наций создали неповторимую общность людей, выработав не только своеобразный стиль жизни, но и особый одесский язык. Даже самые тяжелые годы не смогли разрушить эту общность, и сегодня Одесса, к счастью, остается островом в море межнациональных конфликтов. Поэтому так важно сберечь дух Одессы.

Одесситы всегда и везде оставались патриотами своего города. В Москве и Иерусалиме, в Нью-Йорке и Мельбурне они создавали одесские землячества. Многообразны причины, побудившие жителей Одессы в разные времена уехать в ближнее или дальнее зарубежье. Но куда бы одесситы ни попадали, их всегда интересовало, как живет родной город, что нового в Одессе. И газета "Всемирные одесские новости" помогает бывшим землякам получить полную и достоверную информацию о жизни города - экономической, научной, культурной. Представляет творчество одесских писателей, художников, музыкантов. Рассказывает читателям "там" о возможности инвестиций в городское хозяйство, читателям "тут" - о жизни одесской диаспоры. Служа почтовым мостом через континенты, публикует статьи, рассказы, стихи, письма читателей, рекламу.

А еще "Всемирные одесские новости" напоминают: наш город находится в бедственном состоянии. Как Атлантида ушла под воду, так Одесса, увы, может исчезнуть с лица земли. Воспрепятствовать этому способна только решимость одесситов помочь родному городу, городу своих предков. Я уверен, Одесса возродится - если, конечно, ей активно не мешать.

Все знают: одесситы немыслимы без юмора. Убежден, что и газета должна обладать этим ферментом жизнестойкости. Вот только один пример. Когда газета родилась, коллеги-журналисты стали нас пугать: мол, "Всемирные одесские новости" будут называть по первым буквам "ВОН". И мы подумали: вон так вон. Так много еще нужно гнать из нашего общества - и коррупцию, и хамство, и невежество. А оставаться должны доброжелательность и интеллигентность, благотворительность и любовь к родному городу.

"Всемирные одесские новости" не служат никакой партии. Они стремятся воплотить лозунг, придуманный некогда драматургом Георгием Голубенко: "Одесситы всех стран, соединяйтесь!"

Евгений Голубовский
Шеф-редактор "Всемирных одесских новостей",
вице-президент ВКО

2020 (111) won 200

 

1 (111) 

2019 (107-110) won 200

2018 (103-106) won 200

2017 (99-102) won 200

2016 (95-98) won 200

 

1 (95)  2 (96)  3 (97)  4 (98) 

2015 (91-94) won 200

 

1 (91)  2 (92)  3 (93)  4 (94) 

2014 (87-90) won 200

 

1 (87)  2 (88)  3 (89)  4 (90) 

2013 (83-86) won 200

 

1 (83)  2 (84)  3 (85)  4 (86) 

2012 (80-82) won 200

 

1 (80)  2 (81)  3 (82) 

2011 (78-79) won 200

 

1 (78)  2 (79) 

2010 (75-77) won 200

 

1 (75)  2 (76)  3 (77) 

2009 (72-74) won 200

 

1 (72)  2 (73)  3 (74) 

2008 (69-71) won 200

 

1 (69)  2 (70)  3 (71) 

2007 (65-68) won 200

 

1 (65)  2 (66)  3 (67)  4 (68) 

2006 (60-63) won 200

2005 (56-59) won 200

 

1 (56)  2 (57)  3 (58)  4 (59) 

2004 (53-55) won 200

 

1 (53)  2 (54)  3 (55) 

2003 (49-52!) won 200

2002 (45-48!) won 200

2001 (43-44) won 200

 

1 (43)  2 (44) 

2000 (39-42!!) won 200

1999 (36-38) won 200

 

1 (36)  2 (37)  3 (38) 

1998 (33-35) won 200

 

1 (33)  2 (34)  3 (35) 

1997 (31-32) won 200

 

1 (31)  2 (32) 

1996 (29-30) won 200

 

1 (29)  2 (30) 

1995 (25-28) won 200

 

1 (25)  2 (26)  3 (27)  4 (28) 

1994 (22-24) won 200

 

1 (22)  2 (23)  3 (24) 

1993 (15-21!) won 200

1992 (4-14) won 200

1991 (1-3) won 200

 

1 (1)  2 (2)  3 (3) 

1990 (№0) won 200

 

0 (0)