|
ЕВРЕЙСКОЕ
КЛАДБИЩЕ
|
|
|
|
|
“Кладбищенской земляники
крупнее и слаще нет”
 Не
знаю почему, но именно эти цветаевские строки назойливо
лезут в голову всякий раз, когда бреду я аллеями
Третьего еврейского кладбища.
На месте Первого, основанного на Молдаванке ещё
в позапрошлом столетии, разбит ныне парк.
Второе, или, как его называли в начале прошлого
века, Новое еврейское кладбище, соседствовало через
дорогу со Вторым христианским. Церковь и синагога
мирно смотрели друг на друга, но так повелось –
жизнь еврейского кладбища не намного длиннее короткой
жизни его обитателей.
Кладбище сносилось на глазах молчащего города.
От вокзала стремительно накатывалась новая автострада,
и бульдозеры безжалостно утюжили бесхозные могилы,
выкорчёвывая из жизни Одессы следы её буйной юности.
В эти безумные дни бесследно исчезла бабелевская
Одесса.
Третье перенаселено, но Четвёртого, за ненадобностью,
не будет – будущие постояльцы рассасываются по
миру тоненькими ручейками слепых побегов.
Я бреду по кладбищу один. Когда-то я ходил с мамой
и с сестрой её, Аннушкой, к папе, к дедушке и бабушке,
а теперь и к ним, и к маме, и к Аннушке...
Вот эта застывшая в камне девочка с толстой косой
погибла при газификации дома. В момент взрыва она
играла на пианино, а её бабушка, чудом оставшаяся
в живых, вязала ей в соседней комнате носки...
А этот мальчик, сын Аннушкиной сослуживицы, нелепо
погиб в армии. Работая на элеваторе, он попытался
схватить плывущую на конвейерной ленте лопату и
поскользнулся. Когда его откопали, он был мёртв.
Мамин ученик, любимый ею Саша Волянский. Вместе
с мамой и тётей улетевший перед свадьбой в Москву...
Самолёт их разбился при взлёте из аэропорта Внуково.
Где его невеста и с кем – какое это уже имеет значение?
Кладбищенский маршрут мой – по часовой стрелке
– неторопливый большой круг от Ляленьки к деду.
По пути и слева, и справа, прерывая раздумья, окликают
знакомые голоса: “Эй! Стой! Как ты там – за оградой?“
Я стараюсь не задерживаться – мама обижается, если
я нахожусь у неё недолго, и жалуется покоящейся
рядом бабушке: “Он и раньше таким был. На пять
минут забежит и торопится уходить. А я старалась
к приходу его нажарить котлетки – я ведь знаю,
что он любит мои котлетки. Отварить картошечки...
А как он любил мои вареники с вишней! Что он сейчас
кушает – ума не приложу... Он так плохо выглядел,
когда приходил в прошлый раз...“
От неожиданности я вздрогнул. Прямо передо мной
шлёпнулся, подняв облачко пыли, засушенный пучок
бессмертников.
- Промахнулся, - разочарованно произнёс вслед хриплый
голос.
- Ося, это ты?
- Я! Я! – ворчливо затараторил старый приятель.
– Остановись! Чо, фраер, мимо пробегаешь?
Я недовольно отбросил ногой букетик и подошёл к
ограде.
- Ты можешь что-нибудь для меня сделать?
- Принести цветы?
- Плевать мне на твои цветы. Если их в тот же день
не украдут, чтобы заново перепродать, - через неделю
они станут непригодны даже для веника.
- Чего же ты хочешь?
- Поговори со мной. Ты ведь знаешь мою жену?
- Фиру? Конечно...
- Раньше она прибегала каждое воскресенье, а сейчас
приползает два раза в год – в день рождения и в
годовщину смерти своей матери. Мои даты эта сука
забыла! Она приходит с Арончиком – я их всегда
подозревал, постоит две минуты, притворно вздохнёт
и положит крашенные бессмертники. Я с трудом сдерживаюсь,
чтобы не швырнуть их ей в морду! Ненавижу! Её притворные
слёзы: “Бедный Ося, как он рано ушёл“. А потом
уходит трахаться с Арончиком. Потаскуха! Все бабы
такие! Ненавижу! Ты видишь, слева наискосок, вырядился
в белый мрамор Долик Авербух?
Не оборачиваясь, я кивнул головой.
- Ты ведь знаешь, он был зубным техником. Здесь
половина кладбища в его коронках. Он вкалывал как
лошадь, но подонком тоже был порядочным. Сонечка
его никогда не работала. Домработница и варила,
и стирала... А Сонька полдня спала, полдня по комиссионкам
бегала. Пару раз, кстати, - захихикал Ося, - я
отодрал её в его же спальне. Но как только Доля
приходил домой, она перевязывала голову платком,
ложилась на диван и умирала: “Я так за день набегалась!“
А этот дурак весь вечер возле неё крутился: “Сонечка,
бедненькая, у нас же есть домработница“. И чай
в постель, и конфетки... Он за месяц сгорел, оставив
ей целое состояние. Ты думаешь, она у него часто
бывает? Чёрта с два! Поставила шикарный памятник,
чтобы родственники не злословили, наняла женщину
для уборки и, поминай, как звали.
- А к тебе кто приходит? Я вижу, у тебя всегда
убрано.
- Маня, - он секунд десять помолчал. – Она всегда
была доброй женщиной. Ты знаешь её?
- Нет, откуда?
- Фирина подруга. Она всегда была ко мне неравнодушна,
но меня никогда не вдохновляли девочки с плоской
грудью. Скажу честно, я ей очень благодарен. Никогда
не думал, что у неё такое доброе сердце, и она
столько лет будет со мной возиться. Я ведь здесь
почти десять лет... Ты не знаешь, она не собирается
уезжать?
- Я же сказал тебе, что не знаю её.
- Этого я и боюсь... – пропуская слова мои мимо
ушей, продолжил он. - Здесь много брошенных памятников.
Мы уже знаем: если приходят родители с детьми,
с роскошными цветами. Тщательно моют памятник.
Фотографируют, снимают на видео – всё. Конец. Через
неделю их не будет. Сваливают. Кому-то везёт. Их
близкие нанимают женщину, и та приходит наводить
порядок. Два раза в месяц. Но и среди уборщиц есть
такие экземпляры... Нахватают заказов, заскочат,
смахнут для проформы упавшие листья и бегут дальше.
Видишь, напротив меня заросший бурьяном памятник?
Я обернулся.
- Так ему и надо! Я бы этому подонку при жизни
не то, что руку не подал, – на одном пляже купаться
не стал бы. А теперь вынужден на него постоянно
глазеть. Если бы я мог, я бы ему всю рожу заплевал.
Слушай, сделай для меня милость, - заскулил неожиданно
он.
- Ося, прекрати. Ты ведь раньше не был таким озлобленным.
- Да, раньше... Думаешь легко стоять здесь и в
дождь, и в стужу? Всякое наприходит в голову. Особенно
зимой. Каждый раз боишься, что к тебе больше никто
не придёт. Послушай, ты не выяснишь в синагоге,
можно ли брошенные памятники вывезти куда-нибудь?
Есть же места на Северном, на Таировском... Может
быть, кого-нибудь возьмёт Второе христианское?
Вот этот стоящий передо мной тип никогда настоящим
евреем и не был. Чего я должен на него всё время
глазеть? Ты выясни, а... – вновь заскулил он. –
А то я боюсь. Это - как эпидемия: сперва они придут
в запустение. Потом – я.
- Хорошо, Ося, я выясню. Я пойду, ладно? У меня
сегодня ещё долгий маршрут.
- Постой секунду... Ты ни о чём не хочешь меня
спросить? За десять лет я здесь всех знаю. Такого
насмотрелся...
Я замялся.
- Разве что... Ты слышал что-нибудь о Бэллочке
Сокирянской? Она лежит на сто тридцать втором участке.
- Бэллочка? Та, что умерла при родах лет пятнадцать
назад?
- Да.
- Конечно, знаю. Я танцевал с ней на свадьбе моей
приятельницы. В тот день она была просто восхитительна,
- мечтательно произнёс он и тут же насторожился:
“А чего это, кстати, она тебя так интересует?“
Понимаешь, она училась у мамы в классе. Рано вышла
замуж и умерла при рождении сына. Её муж, рассказывала
мне мама, отдал малыша в дом малютки. Когда сыну
исполнилось четыре месяца, он женился на женщине
с ребёнком и забрал малого.
- И это всё? Весь твой интерес?
- Я помню её день рождения. Ей восемь лет. Большой
белый бант, как корона, царствует над ней и я,
приведённый мамой, стесняясь, мне всё-таки девять,
сую ей в руку книжку. Она берёт меня за руку и
ведёт во вторую комнату к праздничному столу, украшенному
стеклянными сифонами с сельтерской водой и волшебными
сладостями. Суетится папа-фотограф (через несколько
лет он бросит их и женится на другой), все читают
стихи, получают подарки... Я вновь стесняюсь, когда
подходит моя очередь, и она, подбегая ко мне, заглядывает
в глаза: “Тебе, правда, весело? Идём танцевать!“
- Ой, ты прямо поэт. Я щас заплачу... Ладно, проваливай,
- вдруг засуетился он. – Ко мне идёт Маня. Подойди
в следующее воскресенье, я всё для тебя разузнаю.
А сейчас вали.
- Ревнуешь? – ухмыльнулся я.
- На хрен мне тебя ревновать? Она на три года старше
тебя. Ну, иди, иди, она уже рядом.
Я махнул на прощание рукой и медленно побрёл по
аллее. Я не сказал Осе всей правды.
Два года назад, когда я был возле Бэллочкиного
памятника, я вздрогнул, услышав за спиной: “Теперь
ты знаешь, где лежит твоя мамочка“. Я не смог не
обернуться. Невысокий слегка располневший мужчина
средних лет и тщедушный мальчик застыли перед её
керамическим фото.
- Тебе исполнилось тринадцать. По еврейским законам
с этого дня ты считаешься взрослым. Даже можешь
жениться. Только мамочки твоей на свадьбе не будет.
Твой день рождения – день её смерти. Возьми, -
протянул он сыну бидончик с водой, - учись ухаживать
за памятником. Раньше, как ты ни просил, я тебя
с собой на кладбище не брал. По закону не положено.
Теперь можно.
С тех пор я их больше не видел. И лишь по всегда
чистому памятнику, отсутствию пробивающихся сквозь
мраморные плиты травинок, случайно заброшенных
сухих веток и прилипших после дождя листьев, отмечал:
недавно они ушли.
Но недаром я затеял с Осей разговор о Бэллочке.
Уже полгода, как памятник преобразился, и паутина
заброшенности осела на решётках ограды.
Через неделю я прийти не сумел – не всегда получается
выбраться. Пропустил и вторую. И третью. Шестого
июня, в мамин день рождения, на скорбном своём
маршруте я привычно отметил: у Бэллочки опять никого
не было.
- Ну, ты паразит! - зашипел на меня Ося, когда
я приблизился. – Не мог прийти раньше!
- Послушай, - попытался я объясниться, но он затараторил:
- Плевал я на твои оправдания! Я всё для тебя разузнал.
Муж её отказался уезжать - не мог оставить памятник.
А вторая жена его разошлась с ним, забрала своего
и его ребёнка, которого она, в общем-то, с пелёнок
вырастила, и укатила в Австралию. Его же после
их отъезда схватил удар. “Скорая” увезла его прямо
с кладбища. Говорят, что он вновь научился ходить
и скоро здесь появится. Вот только речь его восстанавливается
медленно.
***
Восьмой год как я в Америке. Поезд сабвэя проносится
по Макдональдс Авеню мимо еврейского кладбища.
Склепы, гранитные обелиски мелькают в вагонном
окне. В отличие от одесского – нью-йоркское кладбище
обнажено - ни деревьев, ни кустов... Ухоженные
аллеи. Тишь. Благодать...
Но как только поезд приближается к Бэй Парквэй,
как и прежде, назойливо сверлит голову цветаевское:
“Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет”.
И я возвращаюсь в Одессу...
С волнами эмиграции прервалась на одесском кладбище
связь поколений. Как вы там, милые? Простите, что
мы вас не взяли с собой... Простите, если можете... |
|
