|
ЭТО
БЫЛО В ОДЕССЕ
|
|
|
|
|
Геналю казалось, что
он умирает. Несколько дней назад жена его, забрав
малолетнюю дочь, поплакала и простилась с ним –
его, горящего в температурном бреду, эвакуировать
она не могла. Заходила изредка соседка, что-то
заносила и уносила, давала пить, что-то говорила.
Геналь её не слушал и хотел только одного: спать,
спать, спать...
В минуты просветления он вспоминал жену и дочь,
и горькая мысль, что он никогда больше их уже не
увидит, что они бросили его в неизвестность, предали,
забыли, как ненужную вещь, делала его безразличным
ко всему. В эти минуты он желал себе скорой смерти
и, засыпая, думал, что вот, наконец, она пришла.
Галя, нянечка, а по-одесски – фребеличка, его дочери,
забежала к Левитам на минутку. Уже два месяца,
как ей отказали в работе, но сейчас, узнав от знакомых,
что Левиты собираются уезжать, она забежала попрощаться
– кто знает, суждено ли будет когда-либо встретиться
вновь. За те пол года, что она возилась с их дочерью,
Галя успела подружиться и с Геналем, и с Симой,
женой его, благо, разницы в возрасте почти не было,
и стать своей.
Войдя в незапертую дверь полупустой квартиры, и
увидев лежащего на кровати Геналя, Галя всё поняла.
Квартира наполнялась пустотой. В ней ещё жил человек,
но не было уже рук вытирающих пыль, открывающих
окно, рук, превращающих жилплощадь в Дом. Цветы
без воды. Очаг без огня. Дом без женщины.
Она забежала на минутку и осталась, став нянечкой
и сестрой, а когда недели через две жар спал и
Геналь смог ходить, она перевезла его к себе на
Слободку – Одессу оккупировали румыны, и Левиту
рискованно было оставаться в своей квартире на
Ремесленной.
Соседям сказала, что вышла замуж за парня из города,
надела ему на шею крестик, дала свою фамилию, и
стал Геналь Левит Геннадием Кучеренко.
Так началась у них семейная жизнь.
Время было тяжёлое. После массовых расстрелов евреев
осенью сорок первого, в сорок втором румыны не
очень тщательно выполняли союзнические обязательства,
больше полагаясь на население, которое с радостью
великой само выявит и донесёт... Мир, как говорится,
не без добрых людей. Да и разве можно спрятать
то, что у всех на виду, - глаза, их не оденешь
в брюки, они говорят сами за себя...
Так и случилось. Однажды Нина, Галина приятельница,
встретившаяся как-то на базаре, игриво посмотрела
на неё: “Що, Галочка, знайшла соби мужичка? А нэ
боишься, що хтось донэсэ?“
В тот же день, придя домой и, рассказав всё Геналю,
добавив при этом пару-другую смачных, чисто одесских
проклятий, Галя приняла решение.
- Всё, Геночка, одевай в субботу белую рубашечку,
галстук, бери самогонку для храбрости и иди кобелячить
к Нинке, штоб ей хрен поперёк горла встав.
Так и повелось. Каждую субботу, без пропусков,
она одевала ему, как на праздник, белую рубашечку,
галстук и отправляла в гости к подруге.
Но, как говорится, у чужого огня долго не согреешь
ноги, в апреле сорок четвёртого в Одессу вновь
пришла Красная Армия.
Власть переменилась, но суббота осталась. И в первую
советскую субботу, когда Геналь в силу привычки
– а человек, особенно, если он мужчина, ко всему
привыкает быстро – надел белую рубашечку, чтобы
идти в гости, Галя, ни слова не говоря, взяла с
холодочку кастрюлю борща и молча вылила ему на
голову.
- Сегодня мой черёд идти к подруге.
Она пришла к опешившей Нинке и, глядя ей в глаза,
негромко, но, тщательно выговаривая каждое слово,
так что Нинка сперва покраснела, а потом побелела,
произнесла:
- Вот что, подруга, собирай свои манатки и в двадцать
четыре часа, чтоб духу твоего в Одессе не было.
А иначе я пойду и донесу, что ты выдавала немцам
евреев.
Повторять ещё раз не понадобилось. За сотрудничество
с оккупантами... В общем, была Нинка, и не стало
Нинки.
А потом стали возвращаться в Одессу беженцы. И,
представьте себе, приезжает из Алма-Аты Сима, законная
жена, с повзрослевшей дочерью, узнаёт от соседей,
что Геналь спасся и счастливо живёт на такой-то
улице, и спешит поблагодарить Галю за сохранность
своей собственности, дабы забрать её к себе обратно
на Ремесленную улицу.
И вновь пришлось Гале проявить своё красноречие,
да так, что Сима быстро поняла, что поезд её ушёл
в сорок первом, после чего она тихо исчезла, забрав
назад свои законные права.
И родилось, прямо как в сказке, у Кучеренков три
сына. Что ни мальчик – красавчик и богатырь: свежая
кровь что-нибудь да значит. Так и жили они дружно
в Одессе до начала семидесятых. Справила Галя поочерёдно
каждому свадьбу, и с собой, и в дом дала, и животы
начали пухнуть у невесток, как начались отъезды
на землю обетованную, и вспомнила Галя, что они
хоть и Кучеренки, но ещё и Левиты.
Каждого сына надо было поднять и отправить. В начале
семидесятых уехать - легче пройти сквозь строй
шпицрутенов.
А когда все мальчики уже были там и устроились,
и Галя с Геналем собрались ехать – калитка захлопнулась.
До новой оттепели они не дожили. Похоронил Геналь
Галю на третьем еврейском кладбище, а памятник
поставить не успел. Через три месяца они встретились
вновь.
Эта история произошла в Одессе, в городе, не принадлежащем
никому: ни русским, ни украинцам, ни евреям, ни
полякам, в городе искателей счастья, беженцев и
эмигрантов...
***
Я ничего не добавил от себя, как принято обычно.
Когда жена моя тяжело заболела, и в течение пяти
дней медсестра ежедневно ставила на дому капельницу,
в тот день, когда дела пошли на поправку, она рассказала
нам историю, случившуюся в их дворе. В трёх кварталах
от нашего. |
|
