|
АМЕРИКА-РАЗЛУЧНИЦА
|
|
|
|
|
У меня был приятель,
Фельдман его фамилия, который в конце шестидесятых
стал Стукачом. Нет, я не ошибся, написав “стукач”
с большой буквы, ибо этот Стукач стукачом на самом
деле никогда не был. А звучная фамилия досталась
ему от мамы. Точь-точь, как Каспарову. Тот, когда
умер его папа Вайнштейн, для того, чтобы ему дозволено
было играть в шахматы за пределами границ, обозначенных
неблагозвучной фамилией, также перешёл на фамилию
мамы... Вайнштейн-Каспаров стал чемпионом мира
по шахматам, а Фельдман-Стукач успешно поступил
в Вышку (для несведущих, так в Одессе называют
Высшее мореходное училище) и по окончании её ушёл
в загранку.
Проплавал он лет двенадцать, успев даже годик поработать
в Англии на приёмке строящегося для СССР судна,
так что, как видите, чем гордо оставаться безвестным
Фельдманом в каком-нибудь задрипанном КБ, мой Фельдман,
став Стукачом, повидал мир и сделал хорошую карьеру,
доплававшись до должности стармеха.
Конечно, с переменой фамилии случались у него мелкие
неудобства, к которым он быстро привык, и если
кого-то они раздражали, то его, быстро схватившего
казусные достоинства происшедшей с ним метаморфозы,
они даже забавляли.
- Кто у телефона?
- Стукач!
- ?! – несведущие обычно вздрагивали, поспешно
вешали трубку или отвечали многозначительной паузой,
после которой, вспомнив, вероятно, о цели звонка,
осторожно спрашивали:
- А-а... Извините, можете ли вы позвать...
С присущей ему иронией оценив смехотворные достоинства
новой фамилии, при случае Фельдман щедро эксплуатировал
их, используя один и тот же, стопроцентно срабатывающий
приём.
Гостиница. Усталая толпа и непробиваемо-недоступный
администратор.
Фельдман уверенно подходит к заветному окошку и,
буравя бедную женщину взглядом, негромко произносит:
- Я... – пауза, - Стукач... – пауза. - Вас просили
забронировать для меня номер?
При произнесении волшебного слова взятая на абордаж
администратор тут же отрывалась от сверхсрочных
дел, дисциплинированно поднимала голову и, встретившись
с его многозначительным взглядом, послушно протягивала
регистрационный бланк: “Заполняйте“.
Никогда в таких случаях его не беспокоили обычные
для советских гостиниц невинные телефонные звонки
с милым женским: “Позовите, пожалуйста...“ – разочарование:
“Ах, как жаль...“ – с последующей атакой: “А вы
не хотели бы развлечься...“ – и в этом, пожалуй,
было единственное неудобство играемой Морисом роли.
Ах да, я забыл сказать, что у него было довольно
редкое для Одессы имя – Морис, непонятно как попавшее
в их украинско-еврейскую семью.
Но я отвлёкся. Женщины - хорошенькие, повторяю,
женщины - всегда были его слабостью. И, несмотря
на изматывающие вахты многомесячного рейса, сверхбдительное
время и грозно уставное “советико морале“, желание
идти на разумный риск (даже во “вражеских“ портах)
отбить у него было невозможно.
Гавана, Калькутта, Ханой сохранили его подвиги
в сладкой памяти тех, кого он осчастливил, и, возможно,
надолго.
Недаром, ох далеко недаром, женщины портовых городов
любят ошалело выскакивающих на берег матросов –
щедро накопившиеся чувства шампанским стреляют
при лёгком прикосновении пробки, мгновенно опустошая
наполовину застоявшуюся в морозильнике бутылку.
Второй бокал пьётся медленно и сладко, и хмель
его ещё долго волнует кровь.
Возможно, он и дальше плавал бы, покоряя усами
своими заморские порты, если бы неожиданно для
всех не женился на младшей сестре своей одноклассницы
Любки Бессоновой – Вере.
Неожиданность (он всё-таки больше дружил с Любой)
оказалась месяцев через пять вполне житейской,
цикавой и всеми любимой Аллочкой. Чего только не
бывает в жизни? Даже Авраам, каким уж ни был праведником,
если вы помните по Библии, тоже - жил все годы
с Саррой, а сына, на удивление соседям, настругал
с египтянкой Агарью, создав проблемы с разделом
наследства всем последующим поколениям Иосифа и
Исмаила.
Если Стукач перед кем-то и согрешил – я, коль вы
не возражаете, буду по-прежнему называть его по
фамилии, - то не настолько, чтобы быть всеми осуждаемым.
Тем более что внешне супруги жили вполне пристойно.
Что и говорить, если бы жившим в гротескно-уродливое
время, когда с детства соблюдались усвоенные правила
игры: чего и когда можно, а чего и когда нельзя,
(своего рода счастливая формула мирного сосуществования)
– если бы с приоткрытием форточки, называемой в
новых словарях “гласностью”, вдруг не стало ясно,
насколько всё обрыдло и опротивело, и всем вдруг
не захотелось тотчас же протиснуться в возникшую
щель и широко вздохнуть, но уже с той стороны,
то, может быть, ничего бы и не произошло.
Первую атаку Морис выдержал. Ему совершенно не
хотелось уезжать, и не потому, что там надо было
вкалывать. Кто-то, а он работать умел – на судне
механику за чужие спины не спрятаться. А пойти
в рейс под любым флагом классному моряку – только
захотеть. Просто ему не хотелось ехать. Ни в Израиль,
ни в Америку. Несмотря на массовый психоз: завтра,
быть может, будет поздно – границу закроют.
Вокруг на глазах рушились семьи: кто-то уезжал,
правдами и неправдами забирая детей, кто-то оставался.
И зачастую именно женщины произносили первое слово,
после которого и закручивалась ломающая судьбы
карусель эмиграции.
В семье Мориса карты разложились так: жена – русская,
он наполовину – еврей, наполовину - украинец. Без
него она выехать не может, а он ехать не хочет.
Ни в какую. С этого и началось.
За три дня до развязки я встретил его на Бебеля.
Он был возбуждён, и на невинный вопрос: “С тобой
всё в порядке?“, - разразился истерикой:
- Я что у них - транспортное средство? Верка-дура
ультиматум поставила: или едем, или разводимся.
И дочь всецело на её стороне. Каждый день разговоры
только об отъезде. А я ехать не хочу. Я согласен,
здесь сейчас плохо. Да! Но не может же это продолжаться
вечно. За границей, поверь мне, сладкой жизни ни
у кого нет. И манна небесная на голову не сыплется!
- Флаг ей в руки. Пусть разводится, если такая
умная. И чего она добьётся? Без тебя она всё равно
далеко не уедет.
- Она угрожает выйти замуж за отъезжающего! Хоть
фиктивно!
- Скажи, что в таком случае, ты не выпустишь ребёнка.
Не подпишешь разрешение. Куда она денется?
- Говорил! Но ты знаешь, что она мне ответила?
- Ну?
- Что жить они здесь всё равно не будут. И если
я не выпущу Аллочку, они выбросятся с пятого этажа!
И их смерть будет на моей совести!
- Да ну... Грязный шантаж... Даже не бери в голову...
Я устал от дискуссий, обычных для Одессы одна тысяча
девятьсот девяностого года. И желая успокоить его
и поскорее завершить бессмысленный, как мне тогда
казалось разговор, отделался дежурной фразой: “Ничего,
всё образуется. Подумайте, взвесьте ещё раз. В
общем, звони“. - И ушёл.
А через три дня он повесился. Никогда бы не поверил,
что он, всегда спокойный и рассудительный, с ироничной
улыбкой смотрящий на мир, так неожиданно мог разрешить
семейный конфликт. Иначе не мог? Вопрос в никуда.
Двадцатый век в Одессе заканчивался под душераздирающую
песню-крик, назойливо гремящую из коммерческих
киосков: “Я отдала тебе, Америка-разлучница, того,
кого люблю, храни его, храни...“
***
Прошло без малого двенадцать лет. Недавно я встретил
Веру на бордвоке. Она гуляла с внуком и с мужчиной.
То ли с новым мужем, то ли с бойфрендом – я не
стал подходить и утолять любопытство, каким образом
она оказалась в Нью-Йорке. Впрочем, всё в этом
мире имеет цену. Бесценен лишь океан, привычно
смывающий на песке следы жизни.
Одесса 1990, Нью-Йорк 2002 |
|
