| |
| |
  Евгений
Ермилович Запорожченко — человек-легенда. Друг детства Валентина Катаева,
он жил много лет в эмиграции, а позже вернулся в Одессу. Он знал и
любил старую Одессу — и передавал эти знания и любовь молодежи. Только
один пример: когда художник Геннадий Гармидер задумал альбом «Виды
старой Одессы», Евгений Ермилович часами ходил с ним по городу — показывал
дома, рассказывал, кто в них жил.
Давно уже нет в живых Евгения Запорожченко. Но сохранился дом на Уютной,
построенный архитектором Юрием Дмитриенко специально по заказу его
родителей. Здесь Евгений Запорожченко жил, сюда приезжал Валентин
Катаев, увековечивший его в своих произведениях. Не пора ли повесить
мемориальную доску на этом доме?
На снимке: Е. Е. Запорожченко
(слева) и В. П. Катаев около дома на Уютной.
О Евгении Ермиловиче вспоминает одессит Михаил Чулок, живущий сейчас
в Сент-Поле.
Генерал Запо
Где-то в конце 70-х, будучи в Москве у родственников, познакомился
я с гостившей там бывшей москвичкой — М. A. К-ой. Узнав, что я из
Одессы, М. A. попросила найти там одного человека — Евгения Ермиловича
Запорожченко: передать приветы, а также разузнать о судьбе мадам Ивановой,
вернувшейся из Парижа в Россию — в общем-то, чтобы умереть.
Отыскать Е. Е. в Одессе оказалось делом нехитрым — казалось, труднее
найти того, кто бы его не знал. И вот я в старом, добротном особняке
(одном из немногих тогда частных) с большим забором, запущенным садом
— в благословенной Богом Отраде. Евгений Ермилович — огромный, добродушный,
крепкий еще старик лет где-то за восемьдесят.
От мадам Ивановой была у него лишь небольшая, с трудом нацарапанная
записка (письмо, прощание?) из дома престарелых города Буйнакска.
Ну а я провел один из интереснейших в жизни дней-вечеров.
Общительный человек с годами испытывает естественный дефицит общения
— поэтому трудно сейчас вспомнить все, что было тогда рассказано и
показано... Огромная комната, множество книг, пластинок, стены, увешанные
картинами и рисунками-подарками. Круг друзей-знакомых не поддавался
учету.
Помню работу Малявина (они оба жили в Ницце). Помню, не мог он найти
пластинку с «Морем» Дебюсси, и я ему вскоре ее достал. Но большая
часть увиденного-услышанного в тот вечер стерлась уже из памяти...
Узнав, что я собираюсь к тетушке в Париж (сборы, правда, были долгими,
лет шестнадцать или семнадцать), Е. Е. засуетился — как-никак, полжизни
в тех краях: «Давайте вместе... да у меня там, да я ведь...» На дворе
— расцвет застоя, но зато можно поговорить — и о первом выпуске одесского
политехнического (из которого и вышел инженер Евгений Запорожченко),
и о полукругосветном плавании на каком-то корабле с оружием (из-за
которого начинающий инженер сел слегка в Турции), и о русских общинах
в Париже и Ницце (отсюда и мадам Иванова, и мадам К-ая), и о высылке
из Франции (слишком уж взгляды просоветские, да и действия тоже),
и о германской тюрьме (недолгой, правда), и об одесском яхт-клубе
(почетный председатель все-таки), и о местной богеме (всем что-то
нужно: художнику Геннадию Гармидеру — помочь с новой серией «Одесса
и французы», архитекторам — рассказать, какими были чугунные решетки
на Греческой, и прочее, прочее), и о литераторах...
И вдруг вопрос:
— А вы читали уже «Алмазный мой венец»?
— Да, конечно.
— Ну и как?
— Очень, — говорю, — интересно. Большой мастер писал.
О самом Мастере, впрочем, старик сказал тогда что-то нелестное (ну
иди знай!). И хохочет-заливается. Доволен чем-то. Но чем?
И тут звучит интересная история — история дружбы одесских мальчишек,
начавшаяся на заре века и закончившаяся с концом его, а точнее — с
уходом из жизни сначала Валентина Петровича Катаева (1986), а затем
и Евгения Ермиловича Запорожченко (1990).
— Вот в этом самом доме, в подвале, мы с Валькой устраивали театр...
А вот... А вот... Увы, время стирает из памяти множество подробностей...
А вот на фото — один из последних приездов Катаева в Одессу...
Когда ухожу, уже в коридоре слышу, кто-то зовет его.
— Это мама моя...
Старик иногда звонит — сначала просто так, потом что-то нужно (годы
идут ведь) — захожу...
В 87-м, когда наконец «пущают» — он уже слишком слаб; все же пишет
несколько писем во Францию, просит и ему написать откуда-нибудь оттуда,
лучше всего из Ниццы. И еще просьба: заехать в Американский госпиталь
в Сюррен (пригород Парижа), там должно быть что-то об основателе госпиталя
докторе Дюбуше. А где-то в самом Париже живет еще, возможно, его родственница.
Полуфранцуз-полуамериканец, молодой доктор Дюбуше в начале своей карьеры
женится на дочери известного тогда в Одессе Орлова и успешно практикует.
И все бы хорошо, не свяжись жена доктора с «бесами» — то есть социалистами.
Да так плотно, что, одесские власти настойчиво просят семью Дюбуше
покинуть пределы Российской империи.
Вернувшись во Францию, Дюбуше продолжает медицинскую карьеру, лечит
Владимира Ульянова его сестер, а также возвращающихся из сибирской
ссылки или с каторги его друзей. Основывает вместе с двумя приятелями
Американский госпиталь под Парижем. Госпиталь сейчас — это целый городок.
А в вестибюле главного корпуса —барельефы Дюбуше и двух его соратников.
Родственницу — племянницу — Дюбуше (фамилию забыл, конечно) я тоже
нашел, она жила на улице Моцарта. Дверь она мне, правда, не открыла
(и правильно, с моим-то французским), но по телефону сказала, что
дядя ее не «одним из основателей», а самым главным был.У советского
человека, которого впервые — наконец-то — выпускают, да еще во Францию,
сдерживающие центры перестают работать еще до станции Брест. Посему
на вопрос московской кассирши «Куда билет-то?» прошу что-нибудь подальше.
«В Монте-Карло можно?» — «Только до Ниццы». — «Уже договорились».
Вагоны, хоть и международные, неудобны, в три этажа, — да ладно уж.
Но что за народ едет? Большие крестьянские руки мужиков, толстые бабы,
почти неграмотные; язык вроде немецкий, но какой-то нерезкий, — советско-казахстанские
немцы. После многолетних отказов тоже «пущают». Сразу сжимаюсь: только
бы не разговориться, да и на землю Германии не ступить бы. (Вспоминаю
недавний визит в консульство ФРГ: стоит в центре двора, в плаще, руки
за спину... Нет только собаки и формы СС... Невольно оглядываюсь назад
— а милиционер-то где, родной советский? Да нет, стоит себе как ни
в чем ни бывало... Дорогу в отдел виз, правда, «эсэсовец» показывает
сразу).
Зарока не разговаривать и не ступать хватает, впрочем, ненадолго.
То бумажку-декларацию не могут сами заполнить, то вещи поможешь вынести
в разных там геттингенах-аахенах... А городки такие красивенькие,
чистенькие — аж противно (непривычно?)...
Ах, да — за Кельнский собор спасибо большое проводнику-чекисту. Было
бы обидно проехать мимо и не увидеть это чудо — ребенок на пляже все
сыплет сверху мокрый песочек, а окна-двери палочкой потом... Опустим,
однако, Париж (что тут можно добавить?) и вернемся к главному герою.
Проспав благополучно и Арль, и Авиньон, и Марсель, и Тулон, просыпаюсь
уже где-то на Лазурном берегу и выхожу в Ницце. Что ни улица, то какой-то
композитор, — к чему бы это?
Первая приятельница Евгения Ермиловича живет где-то у вокзала, начнем
с нее. Визит этот, впрочем, не оставил бы следа в памяти (небольшая,
бедненькая квартирка, кофе на кухне, сын вообще-то живет и работает
где-то недалеко, но сегодня — уж извините — ночует здесь...), если
бы не куча старых газет, журналов, фотографий. Вот молодой Е. Е. (точнее
— «General Zapo») выступает на стадионе, вот он в театре, вот на какой-то
трибуне... Такой большой, такой деятельный, с таким голосом, организатор
всяких действ — и чтобы не генерал?
Пора, однако, и честь знать. Снова композиторы, станция, электричка
на Монте-Карло... А почему бы, собственно?.. Ну не пустят с моим серпастым-молоткастым
(все же другая страна — Монако) — вернусь... Пускают, однако. Ах,
как жаль — не взял тогда в Одессе адрес-телефон у Эмманюэля! (Парень-француз
стажировался у нас пару лет назад, и как раз отсюда). Иди знай тогда...
Ну да ладно — и так все интересно. Первый раз за границу попал — а
тут тебе дворец князя, игрушечные пушечки, гвардейцы, лифты в горах,
пляж — вода светлая, бирюзовая, не как у нас, игривые итальянки, двери
сами открываются-закрываются; за заливом уже почему-то не Монако,
но Монте-Карло; зеленая крыша казино, морской музей-аквариум... Горы,
горы, горы... Остановиться на ночь, что ли? Уж очень дорого все, да
и адрес еще один в Ницце от Е. Е., а темно уже, — нет, поехали. Пустые
окраинные улочки, в темноте с трудом нахожу дом. Если б не русская
речь, открыли бы вряд ли. Поднимаюсь, звоню. Стройная, красивая, потомственная
российская дворянка — Матильда Георгиевна Крыжановская. Имение под
Изюмом в Харьковской губернии, прекрасное образование, отношения с
крестьянами — лучше некуда. «Ах, какая там природа!» (вокруг, правда,
пальмы, магнолии, апельсины свисают, но...). В 17-м начинается, однако,
нечто... Бегство, война, тиф где-то на Кубани, встреча с братьями
(то ли у Деникина, то ли у Врангеля — память, память...), Крым, пароход...
Классика.
Потом — Болгария, замужество. Муж, выпускник киевской консерватории,
поет в Софийской опере, затем в русском хоре — гастроли, переезды,
разные страны. Не до детей все как-то...
Наконец — Ницца. Война. Немцы. Знание языков кстати как никогда. Кто
может заподозрить эту красивую, стройную женщину (голубая кровь),
гуляющую с ребенком по горным тропинкам (девочка — одолженная), собирающую
грибы? Сведения, добытые таким образом, оказываются, однако, весьма
ценными. Позже генерал де Голль лично вручит Матильде Георгиевне награду
(ценный подарок? — память, память...).
Живет одна. Муж умер годом раньше, прямо на ступеньках какой то церкви.
Боли в спине... Худая, еще красивая... Голубая кровь.
Дело к полуночи, пора прощаться. «Давайте поцелуемся на прощанье,
три раза, по-русски». — «Да-да, конечно»...Будут потом ночные улочки
незнакомого города, маленькая двухэтажная «Santa Lucia» за 100 франков
(без завтрака). Утром под окном будет крутиться некто в штатском (стукнула-таки
девушка, молодец: не каждый день ведь с красными паспортами...) —
недолго, правда. Будет богатейшая — даже по их меркам — русская церковь
(молодой парень-монах, узнав, что из Союза, засуетился, денег не взял,
еще надарил всяких открыток). Небольшой, но такой чудный — специально
построен — музей Шагала с иллюстрациями к Библии. С какой-то почты
пошлю Е. Е. открытку — обещал ведь. (Придет она, правда, позже меня...)
Все фото, брошюрки и т. д. о докторе Дюбуше старик, увы, вскоре потеряет,
так что журналистам, интересующимся доктором, дать я ничего не смогу
уже. Евгений Ермилович звонит еще изредка, иногда захожу — приношу
что-то; какие-то новые люди... А однажды, вернувшись из командировки,
узнаю от Сергея Зеноновича Лущика (тоже Отрада, конечно) печальную
весть. Жаль, не попрощались...
С Матильдой Георгиевной некоторое время еще переписываюсь. Все уговаривает:
«Не покидайте Россию»...
|
|
