Жили-были три подружки, всегда вместе, водой не разольешь. Ходили в один детский сад, потом в одну школу. Даже за одной партой хотели сидеть втроем, но их рассадили по разным углам, потому как и на уроках они продолжали обсуждать свои нескончаемые проблемы. А потом их дороги разошлись.

Маша сразу после школы вышла замуж за одноклассника, рыжего Витьку, который очень скоро превратился в делового, преуспевающего Виктора Анатольевича. Посадил Машу дома и бывшая круглая отличница стала образцовой женой и матерью трех сыновей.

Толстушка Вера осталась такой же громкой и неуемной, как и в детстве. Поменяв, не раздумывая, три института и двух мужей, закончила в конце концов курсы переводчиков и успешно работала в мэрии.

Красавица Катя неожиданно для всех поступила в сугубо «мужской» институт — политех. Училась хорошо, но без энтузиазма, и еще заодно с Веркой закончила курсы переводчиков. После получения диплома ни минуты не работала по специальности, а вновь неожиданно для всех, да и для себя тоже, занялась росписью кухонных досок, чашек, подносов, хотя никто и никогда ее этому не учил. Затем она освоила роспись тканей и составление букетов. И еще могла Катя подсказать, как экономнее и эффектнее расставить в квартире мебель, какую сделать прическу и макияж, какое платье куда одеть. Как-то Витька, простите, Виктор Анатольевич, в шутку попросил ее оформить витрину в одном из принадлежащих ему магазинов стройматериалов. Неделю Катя «воевала» с досками, металлочерепицей, облицовочными плитками, кирпичами, еврошифером и на трех квадратных метрах ей удалось создать нечто такое, что сразу вдвое увеличилась продажа, а приятель Виктора предложил ей оформить офис своей фирмы. Так Катя стала дизайнером, стилистом, оформителем, она и сама толком не знала, кто она. Незаметно завоевала «имя» в этом эфемерно-материальном мире, появились заказы и заказчики, неплохие деньги, новая квартира, чувство независимости...

А история наша начнется с открытия представительной выставки-ярмарки, которую оформила Катя. «Образ» экспозиции ей долго не давался, упорно распадался, каждый экспонат торчал как гвоздь в каше, пока не пришло решение. И навалились несколько бессонных, сумасшедших суток лихорадочной расстановки экспонатов, поиск эффектного освещения, драпировки фонов и прочая И вот все позади, выставка открыта, зал заполнен деловыми мужиками и их дамами, цветы, улыбки, поздравления. И конверт с гонораром.

Незаметно исчезнув из зала, Катя решила устроить себе день отдыха. Созвонилась с Марией, напросилась в гости. В ожидании троллейбуса купила сигареты, несколько журналов с приглянувшимися обложками.

Во дворе Машиного дома она столкнулась с Верой. Та с трудом вылезала из роскошной иномарки. Увидев подругу, завопила что есть мочи, кинулась на шею Кате, дохнув в лицо дорогим коньяком.

— Кошка! Я сегодня водила по городу таких бога-а-теньких олдменов!

И Вера, небрежно поправив сбившуюся шляпку, шумно обрушилась на Катю, пытаясь одновременно рассказать и о «богатеньких» старичках, и о вчерашнем «крутом» приеме у губернатора, и о том, что хорошо, что наконец-то встретились, и о том, что у нее новая шляпка, и о том, что «Кошка» хорошо выглядит и откуда она такой роскошный шарфик выкопала Катя даже не пыталась остановить подругу, как, впрочем, и отвечать на ее вопросы, знала — это бесполезно, потому что Верунчик сама себе лучший собеседник.

— А прикид на нем, Кошка, — закачаешься!

— Ты сама, смотри, не рухни, — усмехнулась Катя и, подхватив подругу под руку, увлекла к подъезду.

Да, давненько они не собирались вместе, Катя стала уже подзабывать, что подруги звали ее ласково «Кошкой», когда злились — «драной Кошкой». Но «драной» Катя не была никогда, всегда была подтянутой и элегантной, спуску себе не давала: ранний подъем, часовая зарядка, контрастный душ, обязательная прогулка, осмотрительность в еде — потому-то и выглядела в свои тридцать пять, ну, максимум, на тридцать.

«Викторовичи» повисли на Вере, благо тела у нее было много и было, где повиснуть всем троим. Согнувшись под тяжестью мальчишек, Вера доставала из яркого пакета всяческую вкуснятину, дети визжали от восторга, а Вера заливалась то счастливым смехом, то горючими слезами. Наконец, подарки были розданы, мальчишки унеслись в свою комнату, гости разделись, Маша расцеловала подруг и отправила их на кухню:

— Командуйте сами! Все что надо — на плите и в холодильнике. Я сейчас разберусь со своими охломонами, усажу их смотреть новый видик и часа на два — я с вами, свободная и счастливая! — бывшая отличница всегда так говорила — складно и красиво.

И кухня у нее выглядела на круглую пятерку, сверкала дорогой облицовкой ящиков и пеналов, блеском посуды от «Цептера» и «Сименса», Верка немедленно устроила ревизию кастрюлям и холодильникам, Катя устроилась в уголке за столом, достала сигареты и обнаружила в сумке журналы. Выложила их перед собой, закурила. Ее внимание привлек большой заголовок: «Курье одиноких сердец. Мужчины Запада ищут невест». Она потянулась к журналу, но Верка опередила ее:

— Это что, «Амор»? Где ты его достала? — она присела на табурет, уткнулась в журнал, шевеля губами и водя пальцем по строчкам.

Катя молча докурила сигарету и принялась сервировать стол, демонстративно мешая подруге читать. Но Верка лишь на секунду вскидывала невидящие глаза и снова утыкалась в журнал. В конце концов встала и, не отрываясь от страницы, удалилась из кухни.

— Что это с ней? — спросила вошедшая Маша. Катя пожала плечами — не знаю. Вдвоем они быстро накрыли на стол, слегка посплетничали — в основном жаловалась «за жизнь» Маша.

— Дочь, что ли, родить? Устала я от мужиков.

— Ка-а-кие мужики! — услышали они сдавленный голос Веры. На них смотрело зареванное, все в черных разводах от туши, лицо подруги.

— Какие мужики? — не поняла ее стенаний Маша.

— Вот эти! — Вера взмахнула над головой журналом. — Все одинокие! И все хотят! Жаждут! Любви жаждут! Как и я! — и она зарыдала.

Катя и Маша еле успокоили ее, отмыли в ванной, уселись за стол, но Верка не дала толком ни выпить, ни закусить, ни поговорить. Говорила сама — с жаром, захлебываясь от возбуждения:

— Этот журнал вроде сводни! В мировом масштабе! Какие мужики! Сытые! Холеные! Сплошной интеллект! Не наши шибздики узколобые! И все, — Верка ткнула пальцем в журнал, — все как один хотят связать себя брачными узами! И только с русскими бабами! С нами, подруги! Вот смотрите, какой красавец! У-у, моя ласточка, приди в мои объятия!

— Ты что, Вер, снова замуж собралась? — как бы между прочим поинтересовалась Маша.

— Собралась! — с вызовом ответила Вера. — Потому что созрела?

— И кого же ты здесь для себя выбрала?

— Для меня здесь никого нет. Я им своими габаритами не подхожу.

— Ну, арабы очень даже неравнодушны к полным женщинам, — заметила Катя с улыбкой.

— У арабов — гарем, четвертой с края быть не хочу! — парировала Вера. — Этим хренам заморским нужны привлекательные красотки с осиной талией и ногами от ушей, — Вера махом опрокинула рюмку, шмыгнула носом и вдруг, прищурившись, взглянула на Катю. — А ну, Кошка, встань. Встань, встань!

Ничего не понимающая Катя нехотя поднялась.

— А ну пройдись! Та-ак! Подтяни юбку Выше!

— Зачем?

— Подними, тебе говорят! Выше! Да-а-а! И где эти гады найдут ноги лучше? Нигде! А талию?

— Ты о чем, подруга?

— О том самом! Выдам я тебя, Кошка, замуж! За принца! Счас найду, — и Верка принялась лихорадочно листать журнал.

— Ты что это, серьезно? — Катя даже слегка обиделась.

— Вера, ты полагаешь, что семейное счастье можно обрести по объявлению, — поддержала ее Маша.

— «Я полагаю, что это надо носить», как пел актер Баталов.

— Певец Никитин, — поправила Веру Маша.

— Какая разница! Думаете, счастье дается бесплатно? Только мы, уроды, у которых нет денег, так думаем! А эти сытые и богатые так не думают! Слушайте, что пишут! Дорога за их счет! Полный пансион!

— Ну уж нет, — скривила губы Катя. — Я сама, слава Богу, и дорогу могу оплатить, и содержать себя, — и, помолчав, добавила. — Если захочу.

И вдруг тихая, благополучная Маша едва слышно сказала:

— Захоти, Кошка, а?

Катя внимательно посмотрела на нее, села, закурила, спряталась за облачко сигаретного дыма. Подруги напряженно молчали.

— Хорошо, — Катя задавила сигаретку, взяла журнал и принялась неторопливо его листать.

Ну как им объяснить, что восхитительное ощущение собственной независимости и уверенности, которое она обрела вместе со своей увлекательной работой, не идет ни в какое сравнение ни с каким замужеством. Катя не любила вспоминать о своей первой, институтской любви, она до сих пор кожей ощущала ту зависимость — от чужого настроения, чужой занятости, чужой жизни, наконец. И когда любовь (любовь ли?) потихоньку истаяла, незаметно ушла, как ушел и сам объект любви, Катя облегченно вздохнула. «Я сама!» — это было выстраданное мироощущение.

Верка устала от напряжения, наполнила рюмки, руки у нее дрожали, несколько капель упали на крахмальную скатерть. Катя задержалась на одной из страниц. У Верки загорелись глаза, она зыркнула на Машу, та качнула головой — не вспугни.

Катя отложила журнал, оглядела застывших подруг, приподняла наполненную рюмку:

— Ладно, подружки, давайте выпьем за это безнадежное мероприятие!

Чокнулись, выпили. Верка, даже не закусив, взяла быка за рога:

— Так на кого ты глаз положила? Кто жертва?

— Вот, — Катя указала на одну из фотографий. Вера взяла журнал, всмотрелась в «жертву».

— Англичанин. Писатель и бизнесмен. Финансово обеспечен. Гууд, иначе бы с тобой и разговора не было. Всего сорок семь лет, рост сто восемьдесят сэмэ. Чего же ты хочешь, ласточка? «Хочу создать семью с привлекательной, интеллектуальной женщиной». Это, Кошка, вылитая ты. «С большим интересом к любви и приключениям». А больше ты скотч-виски, ничего не хочешь? «Говорящая по-английски». Ну, мы спикаем вэри гуд. «Стройная талия, красивые ноги». Ну, это само собой. «Прислать фото в полный рост» Ладно, понятно. Этот — номер «раз»!

— Что, одного мало? — удивилась Катя.

— А как же! — ахнула от наивности подруги Вера. — Нужны запасные варианты! В колоде всегда четыре короля!

— Ну, не знаю. Может быть вот этот испанец. Вера уткнулась в журнал.

— «Морской офицер с собственной квартирой в Барселоне, хорошим доходом». Надеюсь, амиго, зарплату вам платят регулярно? «Вдовец», — Вера удивленно вскинула голову.

Маша заглянула через плечо подруги:

— Читай дальше!
«Хочу восстановить семейный очаг».

— Ну ясно: хочет иметь личного кочегара для поддержания огня в топке. Я лично выбрала бы вот этого шведа. Сорок лет, сто девяносто сэмэ. Апполон! Говорит по-английски, шофер.

— Кто? — переспросила Катя.

— Шофер, ну и что? Зато не шофер, а профессор. Смотри, какие очки, какая улыбка. И потом, Кошка, у них в Швеции давно социализм, голубая мечта всего человечества!

— Ладно, пусть будет шофер, — как-то легко согласилась Катя.

— А четвертым королем я предлагаю вот этого итальянца, — ткнула еще в одну фотографию Маша. — Антонио, дом в горах, собственный бар, виноградник.

— У этих макаронников не вино, а уксус, вечно у меня от него изжога, — начала было возражать Вера, но взглянув на Машу, поспешно закивала. — Ладно, я согласна. Симпатичный Антонио, и усы красивые, как у Марчелло Мастрояни. Только он почти лысый.

— Зато «экономическая ситуация будущей избранницы не интересует»! — прервала ее Маша.

— Вот и выбрали четырех королей, — со смехом подвела итоги Катя. Вера подозрительно покосилась на нее, налила себе рюмку, молча выпила, обтерла губы ладонью и деловито сказала:

— Значит так! У меня на киностудии есть знакомый фотограф, чудо-мальчик! Сделает такие фото — эти гады слюной изойдут! Пиши письма. Кошка, их отправку гарантирую через свою контору, экспресс-почтой.

— А как я с ними встречусь? — спросила Катя.

— Ясно — за их счет! — для Веры это был не вопрос. — Сначала Англия, потом Италия с Испанией, и на закуску — Осло.

— Какое Осло? — опешила Маша. — Осло — это Норвегия, а в Швеции — Стокгольм. Да у Кошки и денег таких нет по Европе кататься.

— Я же говорю — за их счет!

— Ну уж нет! — решительно возразила Катя. — Они за свои деньги начнут полоскать мне мозги, зубы разглядывать, талию мерить.

— Или сразу полезут под юбку, — мрачно согласилась с Катей Вера.

— К черту! Я сама хочу выбирать, хочу быть независимой!

— Независимость дорого стоит, — задумчиво заметила Маша. И подруги надолго замолчали.

— А так хорошо начиналось, — Верка с горя потянулась к бутылке.

— Я придумала, — нарушила затянувшуюся паузу Катя. — Я куплю путевку в круиз по Средиземному морю и назначу каждому свидание. Итальянцу — в Неаполе, вдовцу-испанцу — в Барселоне.

— Англичанин пусть приедет на Кипр или Мальту, — подхватила Маша, — смотря куда будет заход.

— А шведу своему напиши, чтобы прикатил на своем авто в Афины, — добавила Вера, — небось не разориться на бензине, социалист в очках.

— Это ты хорошо с круизом придумала, — улыбнулась Маша.

— А ты знаешь, Кошка, сколько стоит отдельная каюта? — неожиданно просила Вера.

— А зачем мне отдельная? — не поняла Катя. — Я же в ней только спать буду.

— А затем, что на свиданиях ты должна выглядеть как принцесса Диана, царство ей небесное. Не понимэ? Ты должна быть в каюте одна, чтобы не вертеться по ночам из-за храпа какой-нибудь шалавы из Мухосранска! За все про все надо тыщи две-три баксов, не меньше.

— Половина у меня есть, — тихо сказала Катя.

— У Вити все деньги в деле, — так же тихо произнесла Маша.

— Ладно, девки, тряхну я одного своего спонсора, — взмахнула руками Вера. — Гулять так гулять. Будет тебе, Кошка, круиз! И экономическая независимость!

Катя спала, когда трель входного звонка разбудила ее.

— У нас всего ночь! — трагически вскричала влетевшая Вера. — Где твои тряпки? Доставай все до единой! Будем выбирать?

— Что случилось? — недовольно спросила сонная Катя.

— Завтра в десять утра на киностудии нас ждет чудо-мальчик! Господи, сколько с тобой забот! Где твои купальники?

«Чудо-мальчик» оказался пожилым, лысым ворчуном. Промучил он Катю целый день, и вышли они с Веркой из душного фотопавильончика уже в сумерках. Катя — ослепшая от ярких софитов, усталая, голодная и злая — была недовольна собой. Вера всю дорогу успокаивала ее, уверяла, что выглядела «Кошка классно, вот увидишь, мальчик сделает из тебя конфетку». И действительно — Катя узнавала и не узнавала себя на фотографиях, вернее, она даже не подозревала, что еще так хороша.

Вера долго разглядывала фото, потом резко встала и убежала из комнаты. Ее не было так долго, что Катя заволновалась и пошла ее искать. Нашла она ее на кухне в углу между столом и холодильником. Подруга беззвучно плакала.

— Ты что? — кинулась к ней Катя.

— Красивая ты, холера, — донеслось до нее сквозь рыдания. Не то что я, тумба.

Катя обняла подругу, а Вера все продолжала причитать:

— И за что нас так, а? Гадство. И какого рожна им надо?.. У тебя, вон, и кожа, и рожа, а тоже несчастная. Сволочи мужики.
Катя прижала ее к себе и Вера постепенно затихла.

— Распределить тебя надо, — сказала она, успокоившись. — Итальяшке и вдовцу пошлем фото по пояс, а шведу и писателю — в полный рост. Пусть подавятся!

Письма были написаны и отправлены. Катя почти сразу о низ забыла, закрутилась с неожиданным заказом, проектом офиса для солидной фирмы. Спала она часа по четыре в сутки, сидела на кофе и бутербродах, удивляясь своему рвению, не осознавая, что таким образом отвлекает себя от ожидания.

Первым пришло письмо из Барселоны. Морской офицер Хозе Гонзалес писал по-испански, забыв, видимо, в порыве чувств про свой английский. Катя позвонила Вере, но ее телефон молчал. Ждать было невтерпеж и Катя поехала к Маше. Увидев конверт, Маша засуетилась, рявкнула на сыновей, чтобы не крутились под ногами и «села» на телефон. Мужа на месте не оказалось, приятель, знавший испанский, год, как уехал. Катя пила кофе, курила и терпеливо ждала, чем кончатся лихорадочные усилия подруги.

— Оставь письмо, — сказала, отчаявшись Маша. — Я все устрою.

Она позвонила где-то в час ночи, была явно навеселе:

— Не спишь, Кошка? Все о'кей. Витя привел та-а-кого, та-акого...

— Негра, что ли? — зло спросила издерганная Катя.

— Какого негра? Красавец, лет сорока. По-русски говорит без акцента.

—А по-испански? Короче, Мария. У меня работы невпроворот.

— Короче, понравилась ты ему.

— Кому? Испанцу?

— Какому испанцу? Не путай меня. Я ему твое фото показала, ты ему даже очень и очень.

— Так может, мне и не ехать никуда? Сосватаешь меня за своего гостя! — и Катя в сердцах бросила трубку. Тут же раздался звонок.

— Ты, Кошка драная, трубку не бросай, — сказала ледяным тоном Маша. — Приезжай за переводом утром.

Больная, разбитая после вчерашнего Маша молча протянула Кате листок, на котором размашистым почерком был написан перевод. Гонзалес благодарил синьору Катарину за письмо и фото, просил сообщить дату прихода судна в Барселону. А чуть ниже приписка переводчика: «Желаю счастья».

Через неделю пришло сразу два письма — от винодела Антонио и шофера Ульфа. Катя с Верой едва продрались через их «английский».

— Ну с барменом-виноделом все ясно, — тяжело вздохнула Вера. — Он уже «ай лав ю», а вот что хочет этот дальнобойщик — не усеку. С бензином у них, что ли, плохо, как у нас? Тоже мне социализм.

— По-моему он ищет попутный груз на Афины, — предположила Катя.

— Точно! «Бензин дорогой, ищу груз». Вот, жмот, не может ради любимой раскошелиться на бензин! Ты ему. Кошка, выдай при встрече!

— С какой стати? Что я ему — жена?

— Жена — не жена, а я бы выдала!

Писатель и бизнесмен Чарльз Смит глухо молчал. Как свечка на ветру сгорела фирма, заказавшая Кате проект. Она зашвырнула подальше почти готовые планшеты и впала в хандру. Забилась у себя «в норе», не открывала дверь, не отвечала на телефонные звонки.

Через три дня вдруг предстала перед Машей в умопомрачительном платье, со сногсшибательной прической. В ответ на изумленный взгляд подруги торжественно произнесла:

— Мой черный период закончен! Наступает период розовый! — и театральным жестом протянула Маше конверт.

Чарльз Смит извинялся за долгое молчание — собирал материал для книги на Мадагаскаре. Далее он на отличном, оксфордском английском изъявлял страстное желание встретиться и оказать «леди Кэт» королевский прием в одном из собственных домов — хоть на Кипре, хоть на Мальте.

Примчавшаяся Вера, прочитав письмо, без обиняков заявила:

— К черту всех остальных!

— А как же теория о четырех королях? — съязвила Катя.

— Разве то короли? Вальты драные! Вот этот — туз! Ну и нюх у тебя, Кошка, сразу вычислила настоящий товар! «Королевский прием в одном из собственных домов», — еще раз нараспев перечитала Верка.

— Ну уж нет! Еду в круиз! Хочу выбирать сама! Не меня, а я!

— Правильно, Катя, — поддержала подругу Маша.

— Ну, женихи Европы, мойте «тщательнее» шеи! — и Верка для убедительности грозно помахала кулаком.

И тут вдруг вовсю развернулась домашняя спокойная Маша: «поставила на уши» не только мужа, но и все его окружение. Мгновенно был оформлен загранпаспорт, Виктор сам выбрал круиз под странным названием «Под музыку волн к волшебным грезам», но зато с заходом во все необходимые порты. Одноместных кают на теплоходе не было, купили билет в двухместную.

— Не страшно! — успокоила Вера. — Ну не может за такие деньги быть соседкой какая-нибудь чувырла из колхоза «Заветы Ильича»!

Профсоюзная шара кончилась!

Послали телеграммы «жертвам»: встречайте такого-то и такого-то. Деньги стремительно таяли, перспектива «независимого» существования становилась проблематичной. Верка прятала глаза, видимо, не удалось «тряхнуть спонсора». Катя решила продать несколько своих поделок, но Вера решительно встала грудью: «Искусство не трогать!»

Перед самым отъездом появились Маша с мужем. Виктор молча протянул пятьсот долларов, а Маша добавила: «Когда сможешь — отдашь». Виктор кивнул и при этом посмотрел на Катю так, будто увидел ее впервые. А она была ослепительна в дорожном костюмчике, в шляпке, которую сочиняла всю последнюю ночь, в тонких перчатках, в туфлях на широком каблуке. Маша перехватила восхищенный взгляд мужа и вдруг засуетилась, сказала, что провожать они не поедут, что дета, мол, одни дома и, торопливо поцеловав подругу и, пожелав ей удачи, буквально за рукав вытащила мужа прочь.

— Хоть бы до морвокзала довезли, — обиженно пожала плечами ничего не заметившая Вера и вызвала по телефону «Петечку».

Петечка — парень с широченными плечами на бычьей шее и коротким ежиком появился тут же, будто ждал на знакомой иномарке за углом.

Перед входом в таможенный зал царило лихорадочное оживление. Верка тараторила без умолку одно и то же, ее как заклинило:

— Я жду от тебя четыре телеграммы. Че-ты-ре! — она растопырила пальцы. — Вот тебе еще пятьдесят долларов. Петечка, дай Катюше денежку на телеграммы.

Петечка небрежно вытащил из кармана брюк ассигнацию, словно держал ее там вместо носового платка.

— Ты поняла меня, Кошка? Че-ты-ре! — она вдруг смолкла и расцвела в улыбке. — Гуд дей, — кивнула она красивому мужику лет сорока.

Тот в ответ приподнял роскошную ковбойскую шляпу, настоящий «стэйтсон», улыбнулся, не отрывая глаз от Кати.

— Это один из моих богатеньких, Вик, — пояснила Вера. — Так ты поняла? Ну, ладно, иди. Блюди себя. Катюша, не посрами честь славянок.

— Ты, — опешила Катя, — ты где таких слов набралась? Вера порывисто обняла подругу, истово перекрестила:

— Храни тебя Господь! — и зарыдала.

Петечка молча сгреб ее в охапку, кивнул прощально и повел Веру к выходу.

А потом под марш «Славянки» лайнер отвалил от причала. Накрапывал дождик. Прошли Воронцовский маяк, по бортам зашуршала волна.

— Говорят, при отходе дождик — к удаче. За спиной стоял красавец в «стэйтсоне».

— Говорят, — коротко подтвердила Катя и пошла искать свою каюту. Верка была права — второе место было свободно. Катя разделась, приняла душ и плюхнулась в койку. Все предотъездные заботы и волнения позади — а теперь спать, спать, спать.

Катя проспала и Босфор, и Дарданеллы. Ее звали к обеду, ужину, но она сонным голосом умоляла ее не трогать. Появилась она на палубе, когда за бортом синело Эгейское море. Чувствовала она себя превосходно и вообще все было чудесно: завтрак — замечательный, сарафан на ней — прелестный, море — изумительное, теплоход — красавец. И она отправилась знакомиться с ним. Длинные коридоры, крутые трапы. Пустой музыкальный слон. Визжащие дети в бассейне, разомлевшие от жары родители в шезлонгах.

Катя зашла в бар, заказала апельсиновый сок. Увидев в углу игральные автоматы, купила два жетона. Первый жетон исчез в щели, она дернула ручку. Что-то звякнуло, на табло закрутились ягодки, цветочки, сердечки. Потом все замерло.

— Ну и что? — повернулась она к бармену.

— Кидайте второй.

Она бросила второй жетон. В центре замерло три сердечка — и вдруг автомат заиграл песенку и в лоток посыпались жетоны.

— Поздравляю, — услышала она за спиной знакомый голос. Да, это был он,«ковбой».

— Благодарю, — сухо сказала Катя. — А что делать дальше? Я играю в первый раз.

— Можете играть дальше, а можете обменять жетоны на деньги.

— Правда? — Катя выгребла из лотка горсть, вторую — больше рук не хватило. «Ковбой» сдернул с головы свой «стэйтсон»:

— Ссыпайте сюда! — шляпа оказалась полной. Бармен пересчитал жетоны и протянул Кате деньги:

— Поздравляю, мадам! Шестьдесят девять долларов!

— Сколько?! — ахнула Катя. — Это событие надо отметить!

— Разрешите мне угостить вас? — предложил «ковбой».

— Нет, так не пойдет, — возразила Катя. — Угощаю я. Два бокала шампанского.

— В первый раз всегда везет, — сказал «ковбой». — И на скачках, и в рулетку. Сатана умышленно вводит нас в искушение.

— Мне Сатана не страшен, — Катя взяла бокал, сделала маленький глоток. — Я сама ведьма.

— Ведьма? — в глазах «ковбоя» вспыхнул огонек любопытства, он молча уставился на нее.

Катя взгляд не отвела. Утонченное лицо, высокий лоб, умные глаза и очень выразительные, необыкновенно пластичные руки — он больше «разговаривал» ими. Но это был герой не ее романа, не «тянул» он против писателя и бизнесмена Чарльза Смита.

— Благодарю за помощь, — Катя соскользнула с высокого табурета. — Увидимся позже, — и направилась к выходу. В дверях обернулась.

«Ковбой» сидел, нахлобучив шляпу на самый лоб, из-под полей на нее смотрели внимательные глаза, а на губах играла загадочная улыбка.

Швед Ульф оказался почти таким же, как на фото — очки, улыбка, правда, слегка грузноватым для своих сорока. Катя решительно взяла его под руку и он увлек ее к ожидавшему на причале такси.

Дорога плавно поднималась вверх, мелькнула внизу чаша бухты Фларион, лайнер-красавец у причала, и Пирей остался позади. Сидящий рядом с ней Ульф, не отрываясь, смотрел на нее и молчал. Катя задала ему по-английски несколько вопросов и поняла, что он едва-едва «спикает». И она отвернулась в окно. Так они промолчали до самых Афин. Вдруг Катя увидела парящие над городом на холме белые пятна зданий.

— Это Акрополь? — с волнением спросила она.

— Акрополь — нет, — сказал Ульф. — Теперь — гостиница.

— Гостиница — потом, — возразила с улыбкой Катя. — Сейчас Акрополь!

Ступив на мраморную лестницу, ведущую к Пропилеям, Катя не удержалась и погладила мрамор.

— Ульф, этим ступеням две с половиной тысячи лет!

— Очень старые, но сохранились хорошо, — сдержанно кивнул швед.

А впереди она уже видела строгую колоннаду Парфенона. Подняв шись, она замерла. Боже, какое изящество и гармония пропорций. Это храм не для богов, а для людей, он не подавляет, как тот же «Исакий».

— Катанка, вы так долго смотрите на камни, час уходит.

— Это не камни, Ульф, — улыбнулась шведу Катя. — Это вечность.

— Я проехал Европу не для разглядывания камней, — от возмущения его английский стал лучше. — Нам надо поговорить! — и не дожидаясь ответа, он решительно зашагал с холма. Катя вздохнула и поплелась следом.

Швед рухнул на подвернувшуюся каменную скамью, Катя послушно села рядом.

— Я плохо говорю по-английски, самые нужные слова. Вы красивая, странная, непослушная. Я это исправлю. У меня большой грузовик, я вожу груз, в Швеции бываю редко. Но хочу иметь дом, жену, детей. Я могу купить хороший дом, много еды, напитки, одежда. Швеция дорогая страна, но я хорошо зарабатываю, — Ульф достал записную книжку. — В январе я ездил в Данию восемь раз, в Германию четыре. В феврале ездил в Данию три раза, в Суоми шесть раз. Каждый рейс мне приносит доход.

— Господи, чем я занимаюсь? — не выдержала, по-русски произнесла Катя. — Сижу среди вечности и слушаю бухгалтерский отчет.

— Надо считать каждую крону. Контроль и учет!

— Ну, прямо Ленин! — Катя перешла на английский, сдержанно сказала. — Ульф, все это очень заманчиво. Мне надо серьезно подумать. Вы не обижайтесь, но я хотела бы побыть одна.

— Одна?! — ей показалось, что у шведа вспотел не только лоб, но и очки. — А как же секс? Я хотел проверить.

— В постели я темпераментная, — Катя решила довести игру до конца. — Я очень люблю детей, вкусно готовлю, умею ухаживать за домом и садом. Ваше предложение очень серьезно и я должна все серьезно обдумать. Через месяц я напишу вам письмо. А сейчас давайте попрощаемся, — Катя лучезарно улыбнулась ему и протянула на прощание руку.

Ульф вяло пожал ее и вдруг заискивающе, заглядывая ей в глаза, спросил:

— Вы напишите письмо? Я буду ждать. Напишите?

— Обязательно, Ульф. До свидания.

Глядя ему вслед, Катя раздраженно пробормотала себе под нос:

— Если это и есть твой хваленый социализм, подруга, то, слава Богу, что мы его так и не построили.

Она вернулась на холм и еще часа четыре бродила по Акрополю — без спешки, вглядываясь в детали, делая зарисовки. Уходя с холма, подобрала на память маленький кусочек прохладного мрамора.

Текст телеграммы гласил: «Шофер зануда и жадина Акрополь прекрасен. Целую Катя».

Вернувшись на корабль, Катя приняла душ, легла. Идти на ужин не было сил, она и не пошла. Услышала, как отошли от причала, как качнуло на океанской волне. Она встала, оделась, поднялась на палубу — ни души, видимо, набегались все за день по греческим магазинам.

Из музыкального салона доносилась музыка. Она прошла туда. В центре салона несколько пар устало переступали с ноги на ногу. Она вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. «Ковбой» сидел в противоположном углу и пристально смотрел на нее. Она опустила голову, принялась рассматривать осколок мрамора с Акропольского холма. «Ковбой» подошел к ней и пригласил на танец. И она неожиданно для себя согласилась.

— Меня зовут Виктор.

— А меня Катя.

— Акропольский сувенир?

— Да. Кусочек Древней Эллады.

— Не хочу разочаровывать вас, но таких осколков на Акрополь каждую ночь завозят из каменоломен несколько грузовиков.

— Зачем?

— Иначе от Акрополя ничего бы не осталось. Растащили бы на сувениры.

Она подняла на него глаза — он улыбался. Нет, далеко ему до писателя и бизнесмена. Музыка стихла. Катя сослалась на усталость и ушла к себе.

Усатый Антонио оказался маленьким, лысым и очень подвижным. Встретив Катю у трапа, он бегом протащил ее сквозь толпу вдоль приземистого здания морвокзала. Они выскочили на площадь, забитую сотней машин. Антонио распахнул дверцу малюсенького автомобильчика, при этом он ни секунду не замолкал, но Катя плохо понимала его чудовищную смесь на итальянском, английском и почему-то польском языках.

Автомобильчик на огромной скорости помчался по улицам Неаполя, за окнами проносились роскошные дворцы, соборы, арки. Катя едва успевала вертеть головой.

— А это что? А это? Что это?

Антонио отвечал отрывисто:

— Не ведам. Не ведам. Не ведам.

Они выскочили на широкое шоссе и прямо перед собой Катя увидела Везувий, две его усеченные вершины.

— А почему он не дымится? — спросила она разочарованно.

— Дымится? А-а. Устал, у него сегодня выходной.

Шоссе нависало над заливом. Слева возвышался вулкан, справа мелькали желтые, красные, белые дома, а еще ниже покачивались на воде тысячи лодок, яхт, шлюпок и катеров.

— Куда мы так несемся?

— В Сорренто. Я живу в Сорренто.

Катя с сожалением проводила взглядом указатель «Помпеи». Автобан кончился, дорога запетляла по серпантинам и как-то незаметно они въехали в узкие улочки, остановились в тупичке.

Антонио схватил Катю за руку и потащил вверх по узкой лесенке. Вскоре они очутились в малюсеньком баре. Он усадил ее за стол, поставил перед ней стакан сока и исчез. И тут только Катя перевела дух. Но не надолго. В бар вошли две пожилые, толстые итальянки и уставились на нее. Катя приветливо улыбнулась им. Старухи, подойдя ближе, беззастенчиво оглядели ее с головы до ног и удалились, громко переговариваясь, перебивая друг друга. Затем вошли двое мужчин — худой и толстый. Молча постояли, разглядывая ее, и так же молча удалились. Заглянул в бар кудрявый мальчишка, но чья-то рука из-за двери дала ему подзатыльник и он исчез. Наконец вернулся Антонио с тарелкой дымящихся спагетти, залитых алым соусом. Поставил перед ней тарелку, сел напротив и уставился на нее грустными глазами. Не успевшая позавтракать Катя набросилась на еду. А Антонио заговорил — с пулеметной скоростью, широко жестикулируя. Из его тарабарщины Катя поняла, что он и его родственники, они только что заходили, думали, что женщина из Одессы — рослая, полная, ему нужна именно такая, потому что у него в горах дом, виноградник, пятеро работников-бездельников, поэтому хозяйка должна быть большая и грозная, и еще она должна родить ему семеро детей. Словом, приятного аппетита, но Антонио с сожалением пожал плечами. Через час он отвезет ее обратно в Неаполь, раньше не может, наступает обеденное время и ему надо кормить постоянных клиентов. А пока она может прогуляться по городу.

Уже в дверях Катя не выдержала, спросила:

— Антонио, откуда у вас в речи польские слова?

— Мой дед поляк. Воевал здесь, брал штурмом замок Монте-Кассино. Был тяжело ранен, лечился. Остался в Италии.

Поплутав по улочкам, Катя вышла на небольшую площадь, окруженную красивыми старинными домами-особняками. В углу площади белел мраморный памятник средневековому поэту Торквато Тассо. На невысоком пьедестале стоял старик в колете и коротких штанах-бричес. Левая рука его придерживала свисающий через плечо плащ, правой он опирался о книгу. За ним, в тени пальм и лавровых деревьев пряталось несколько прогулочных карет с небольшими тентами на тонких стойках. Катя уселась в одну из них, сказала: «Си! Маре!» и для убедительности повторила по-русски: «К морю!» Возница понимающе закивал и через полчаса прелестной прогулки по городу она была на пристани. Возвращаться к Антонио она больше не хотела, до отхода катера на Неаполь оставалось почти два часа и Катя прошла на небольшой пляжик рядом, расположившийся под внушительным ансамблем гостиницы «Эксельсиор». Сняла кабинку, разделась и провалялась на песке, нежась под ласковым итальянским солнышком. Искупалась, попила водички, послушала молодого парня с мандалиной, бродившего по пляжу и убеждавшего своей песней, что надо непременно еще раз вернуться в Сорренто.

А еще через полтора часа прогулочный катер доставил ее на морвокзал, она едва не опоздала на посадку, успела только отправить Вере депешу.

Текст телеграммы гласил: «Срочно напиши Антонио Ему нужна жена твоих габаритов. Целую Катя».

Катя устроилась в шезлонге на корме и с грустью смотрела на удаляющиеся огни Неаполя, которого так и не увидела. В зените висела полная луна и после ярких красок дня все вокруг — и море, пенный след за кормой, и небо — светилось холодно-серебристым светом. Далекий, ровный гул корабельных двигателей не мешал слушать тишину ночи. Она задремала и очнулась от того, что кто-то укрывал ее пледом. Это был он, «ковбой».

— Извините, Катя, что разбудил вас. Но я наблюдал за вами и понял, что вы можете простудиться. Морская прохлада.

— Вы наблюдали за мной? — недовольно перебила его Катя.

— Невольно. Я увидел вас, когда вы спешили к трапу. А если честно, я искал вас целый день.

— Искали? Зачем?

— Я хотел предложить вам прогулку по Неаполю. Я хорошо знаю этот город. Коварное место, мафиозное.

Катя разговора не поддержала и они замолчали. И молчали долго, уже исчез за горизонтом последний неаполитанский огонек.

— Вам понравилась галерея Умберто? — нарушил молчание Виктор.

— Я не была там, — тихо ответила Катя.

— А собор Сан-Доменико?

— Тоже.

— Вы, что, все время провели в музее Каподимонте?

— Я не была в музее.

— Понятно. Вам понравились неаполитанские магазины?

— Я не была ни в одном магазине.

— Где же вы были

— Я была в Сорренто. Слушала песни. Извините, Виктор, я очень устала и хочу спать. До свидания.

— Не уходите, — несмело попросил Виктор. — Побудьте еще немножко со мной. Прошу вас.

— Ну, хорошо, — Катя уютнее укуталась в плед. — Расскажите мне об этом Каподимонте.

Виктор оказался не только прекрасным рассказчиком, но и отличным знатоком искусства Возрождения, творчества художников Боттичелли, Беллини, Тициана, Корреджо, картины которых экспонировались в музее Каподимонте. Катя в душе прокляла себя, что упустила возможность посмотреть подлинник тициановской «Данаи». А еще Виктор знал удивительные подробности о мозаике и фресках Помпеи, в двух шагах от которых она была.

На горизонте заалела тонкая полоска.

— Извините, Виктор. Все, что вы рассказываете, безумно интересно, но я больше не могу, у меня слипаются глаза.

— Разрешите проводить вас?

— Спасибо, я дойду сама. Здесь недалеко.

— Не обижайте меня. Катя. Я доведу вас до двери и пожелаю спокойной ночи.

— Ну что ж, проводите.

Виктор пропустил Катю вперед — коридор неширокий, идти рядом было неудобно.

— Ну вот мы и пришли, — Катя протянула Виктору плед. — Спасибо.

— Спокойной ночи.

Катя вошла в каюту, прислонилась спиной к двери. Шагов не слышно, Виктор стоит за дверью. Она потянулась к ручке, но тут же сердито одернула себя: «Эг-то что еще за фокусы?! А ну, Катерина, немедленно в постель!»

Хозе Гонзалес шагнул к трапу, резко вскинул руку к козырьку морской фуражки, подал руку гостье и помог ей ступить на испанскую землю. Весь в галунах и позументах, орденах и при кортике, он сверкал, как новогодняя елка. А глаза были грустные. Он отвел Катю в сторону и четко, по-военному, доложил ей, что очень сожалеет, но не может в данный момент уделить ей внимание, поскольку через три часа его эсминец выходит в море и он должен немедленно отбыть на корабль. Морской офицер Хозе Гонзалес сдернул с головы фуражку, склонился и поцеловал Кате руку. Водрузил фуражку на место, еще раз козырнул и быстро направился к шикарной машине, где его ожидал адъютант, предупредительно распахнувший дверцу.

Все произошло так стремительно, что Катя так и не поняла толком, что же произошло, стояла на причале потрясенная и растерянная. И автобус с экскурсией в город уже ушел. У трапа она столкнулась с Виктором, он как-то легко, ненавязчиво предложил ей поехать с ним в город. Она хотела поначалу отказаться, а, подумав, (а какого, собственно, черта, я должна отказываться?!) согласилась.

— Всю Барселону за один день осмотреть невозможно, — сказал Виктор, кивая за окно такси. — Кстати, проезжаем площадь Ворота мира, в центре памятник Колумбу, высота 60 метров.

Они ехали по нешироким мощеным улицам, мимо монументаль ных зданий с гербами на фасадах, с башенками и шпилями.

— Кафедральный собор 13-го века.

— Может, пройдемся пешком? — предложила Катя.

— Нет, — Виктор замотал головой. — Сначала я хочу показать вам самое главное в Барселоне — творения моего любимого архитектора Гауди.

— О-о, Гауди! — заулыбался таксист.

Выйдя из машины, Виктор раскинул руки и торжественно произнес:

— Перед вами, Катя, гора Тибидабо, на склонах ее Антонио Пласидо Гульермо Гауди сотворил сад Гуэль, архитектуру, растворенную в природе!

Катя была знакома с творчеством Гауди — по альбомам, фотографиям, она даже пару раз использовала его модернистские мотивы в своей работе, но то, что она увидела своими глазами поразило и восхитило ее. Но больше всего ее поразил Виктор.

— Посмотрите, Катя, — говорил он с упоением, — как Гауди органично вписал в пейзаж эту постройку, похожую на пагоду, какой изысканной майоликой покрыл ее.

Он увлек ее в аллею, огражденную колоннадой из необработанного камня в виде деревьев-ваз, в которых росли кактусы, а вдоль дорожек стояли причудливые скамейки изломанных форм, покрытые орнаментом.

— С ума сойти! — воскликнула Катя. — Какое неожиданное решение!

— Точно так же воскликнул и я, когда увидел это чудо впервые! — Виктор был счастлив.

Они поднимались по кривым лестницам все выше и выше и вдруг Катя увидела четыре причудливых башни, торчащие из-за склона.

— Это что, храм Святого семейства, — спросила она дрогнувшим голосом.

— Да, и мы идем к нему!

Вокруг собора Саграда Фамилия — храма искупления Виктор водил ее с таким восторгом, говорил с таким вдохновением, что Катя больше смотрела на него, чем на гениальное сооружение великого каталонца.

— Это же Дух, воплощенный в камне! Эти башни словно тянутся своими конусными крышами к Богу, прося прощение! Вглядитесь, Катя! Не правда ли, фасад напоминает лес, в котором нашли приют тысячи птиц, животных, растений, плодов. Это же рай! И все это из камня, металла, керамики!

А потом Виктор повез ее к дому, который ошеломил Катю. Трех этажный особняк, целиком облицованный разноцветной керамической плиткой походил на дворец восточного владыки.

— Дом Висенса, фабриканта керамической плитки!

— Это непостижимо, — прошептала потрясенная Катя. — Как можно, соединив модерн и барокко, создать сказку из «Тысячи и одной ночи»?

— А теперь мы едем к дому «Ла Педрера» «Скала», — сказал Виктор, когда Катя в полной мере насладилась чудом архитектуры.

— А теперь мы едем на теплоход, — категорически сказала Катя.

— Я больше не в силах воспринимать ни-че-го, я переела прекрасного!

Но Виктор не успокоился. По пути в порт он все-таки подвез Катю к шестиэтажному дому на одном из барселонских перекрестков, действительно похожему на утес, оконные и дверные проемы которого походили на каменные гроты, а металлические ограждения балконов — на вьющиеся растения.

— Внутри дом еще удивительнее, — у Виктора вновь зажглись глаза. — Потолки кривые, стены ассиметричные, квартиры похожи на пещеры.

— Не хочу жить в пещере, — пробурчала Катя. Здесь Гауди переборщил.

— Катя! — изумленно воскликнул Виктор. — Как вы можете говорить такое о Гауди?!

И Виктор вдруг обиделся всерьез и до самого трапа не произнес больше ни слова. Чтобы загладить свою вину, Катя предложила ему встретиться после ужина и продолжить разговор о гениальном архитекторе.

Текст телеграммы гласил: «Моряк ушел в море. Рыдаю на берегу. Целую Катя».

Но уже во время ужина, часа через два после отхода, столы в ресторане начали подозрительно крениться, мелко подрагивать посуда, проливаться напитки из стаканов. В ресторан вошел пассажирский помощник и предупредил туристов, что ожидается шторм до семи баллов, из кают не выходить — команда будет задраивать иллюминаторы.

А еще через час теплоход начал содрогаться от могучих ударов и кланяться встречным волнам. Катя, совершенно не переносившая высоты и качки, приняв чуть не горсть аэрона, слегла. Ее тут же стошнило и страдания только усилились. Она впала в прострацию.

Когда и как попал в каюту Виктор, она не знала, но вдруг увидела над собой его лицо, почувствовала, что он приподнимает ей голову и пытается напоить кисловатой жидкостью. Она с трудом сделала несколько глотков и провалилась в забытие.

Катя открыла глаза, прислушалась к себе. Тошнота прошла, но голова по-прежнему была тяжелой. Она покосилась и увидела на соседней койке спящего Виктора. Он лежал одетый, готовый в любой момент прийти ей на помощь. Медленно, боясь потревожить разбитое тело, она села на койку, глянула в иллюминатор. Ветер срывал пену с крутых волн, горизонт то опускался, пропадая из глаз, то всплывал вверх, под потолок каюты. И опять ей стало плохо, она упала на подушку, застонала. И тут же почувствовала прикосновение ласковых рук.

Двое суток, что они шли до Мальты, Виктор ни на секунду не отходил от нее. Есть она не могла, он насильно, с ложечки, впихивал в нее бульон.

Шторм утихал, ей становилось лучше, она даже смогла разговаривать.

— Виктор, расскажите о себе. Кто вы?

— Я? Я строитель.

— А я думала — архитектор.

— Архитектор в переводе с греческого и есть строитель. Кстати, Гауди из семьи каменщиков.

— Мы хотели с вами поговорить о Гауди. Расскажите о нем.

—- Катя, вы знакомы хоть немного с физикой, механикой?

— Я закончила политехнический институт.

— Вот как? — удивился Виктор. — Никогда бы не подумал.

— Почему?

— Вы так тонко чувствуете форму предмета, его красоту. Извините, пока вы спали, я посмотрел ваши зарисовки.

— Мы начали говорить о Гауди, — перебила его Катя.

— Хорошо. Гауди не только гениальный архитектор, но и строитель. Ему удалось вопреки законам статики создать систему нагрузок, которая сама себя регулирует, он добился равновесия разнонаправленных сил. Вы понимаете, о чем я говорю.

— С трудом.

— Его система сводов и опор не имеет аналогов в строительстве, так строят только животные. В доме «Скала», например, нет несущих стен, все перекрытия поддерживаются колоннами.

— Это какой же точный инженерный расчет!

— В том-то и дело, что Гауди за всю жизнь не сделал ни одного математического расчета, хотя окончил Высшую техническую школу архитектуры! На макетах из бумаги и проволоки, подвешивая гирьки, он выяснял распределение усилий в сводчатых конструкциях.

Под негромкую речь Виктора Катя заснула — впервые за двое суток глубоко и спокойно.

Катя проснулась от тишины. Не ревел шторм за бортом, не были слышны даже судовые двигатели. Виктора в каюте не было. Она вскочила, забыв про болезнь, бросилась к иллюминатору.

У самого борта теплохода высились могучие бастионы с сотнями глазниц-амбразур и острыми башнями. Местами крепостные стены прерывались и были видны цепочка пальм на высокой набережной, над обрывом, и ползущие вверх дома города Валетты.

Катя кинулась в душ и через полчаса подбежала к трапу, у которого несколько пассажиров заканчивали таможенные и пограничные процедуры. Она сбежала по трапу и сразу увидела его — писателя и бизнесмена.

Чарльз Смит был еще красивее, чем на фотографии — этакая взрывчатая смесь из Кларка Гейбла, Грегори Пека, Роберта Редфорда и других голливудских красавцев.

— Я думал, что вы ввели меня в заблуждение, Кэт, — сказал Чарльз, обворожительно улыбаясь и целуя ей руку. — Все туристы сошли на берег, а вас нет. — И голос у него сумасшедший — проникновенный баритон. — К тому же ваше судно опоздало на три часа. Вы знаете, что вам на столько же сократили стоянку?

— Нет, не знаю. Два дня был ужасный шторм.

— Здесь тоже дул сильный ветер. Не будем терять времени, Кэт, у нас с вами его не так много.

Взяв под руку, Чарльз галантно повел ее по вырубленной в скале дороге к воротам города-крепости.

— Здесь когда-то стоял часовой в шлеме и латах, но времена рыцарей, увы, прошли.

Катя глянула на него и подумала: «Слава Богу, еще нет».

Узкие городские улицы взбегали вверх и идти пришлось по ступенчатым тротуарам. Прямо над головой висели балконы, тысячи балконов, закрывая фасады непонятно какого стиля домов. И ни единого деревца. Несколько чахлых лавровых деревьев попались лишь перед дворцом Великого магистра, куда увлек ее Чарльз. Но пробыли они там недолго, смотреть особо было нечего — шитая золотом красная мантия магистра, его оружие, подарки иностранных владык, среди них огромный портрет Екатерины, присланный «российским мальтийцем» Павлом.

Вскоре они вышли на соборную площадь, над которой нависал аскетический, гладкостенный собор, украшением которого были мальтийский крест вместо христианского да трое часов на колокольне, каждый из которых показывал свое время. Таким же бедным он оказался и внутри.

Зато на площади перед собором сиял базар, пестрый и говорливый. Длинные стойки с одеждой, местной выделки ковры с тонким цветным орнаментом, кустарная легкая обувь - кожаная и веревочная. Катя взяла с прилавка приглянувшиеся сандалии, повертела в руках и положила обратно.

— Тайбе хафна, — сказал продавец.

— Что он сказал? — спросила Катя у Чарльза.

— Очень хорошо. Это по-мальтийски.

— А что это за язык?

— Смесь английского, итальянского, французского, но больше в нем арабского. Встречаются и слова загадочного происхождения.

Вдоль боковой улочки тянулись фруктовые ряды. Глаза разбегались от обилия слив, яблок, винограда, груш, инжира, сливок, огромных персиков.

Катя вспомнила, что не завтракала сегодня.

— Извините, Чарльз, но я очень проголодалась.

— Это не проблема, — они свернули за угол и вошли в маленькую закусочную. — Мы успеем еще пообедать по-итальянски, спагетти.

— А что, здесь в разное время кормят по разному?

— На Мальте тесно переплелись север и юг, — пояснил Чарльз. — В пять здесь по английскому обычаю пьют чай со слоеными пирожками — с мясом, с сыром, как в Лондоне. Обратите внимание, Кэт, фасад у закусочной итальянский, а внутренняя отделка английская — строгое, темное дерево.

— А как выглядит ваш дом? — не без намека спросила Катя.

— Мой дом? — Чарльз на мгновение смешался. — А-а, мой дом! Вы знаете, Кэт, я не был на Мальте почти пять лет, дом пришел в запустение, поэтому я вас не приглашаю к себе, — и Чарльз перевел беседу «в другое русло».

Он стал увлеченно рассказывать о своей работе на Мадагаскаре, где изучал нравы племени замбоанга, «сыпал» городами и странами, в которых побывал, именами знаменитостей, называя их запросто «Томами» и «Джеками». Катя слушала его и постепенно что-то все больше настораживало ее. Пока она не поняла, что все это не правда, «треп».

Она допила отвратительный капучино, достала из сумочки десять долларов и положила на столик.

— Спасибо за приятную прогулку, мне пора возвращаться на судно.

— Почему, Кэт? У нас еще два часа! Мы с вами...

— Мы с вами? — Катя усмехнулась. — Нет, Чарльз, у нас с вами ничего не получится.

Чарльз замер и вдруг съежился, будто из него выпустили воздух.

— Вы мне не поверили? — спросил он с тихой тоской.

— Ни единому слову. Кто вы, Чарльз Смит?

—Писатель. Бизнесмен.

— И каким же бизнесом вы занимаетесь?

— Пишу тексты для рекламных буклетов, если повезет» для телевидения.

— Ясно, — Катя взяла сумочку и встала. — Не провожайте меня.

— Жаль, — Чарльз поднялся тоже.

— Что вам «жаль»? — не поняла его скорби Катя.

— Жаль, что отказали мне. Я мечтал жениться на такой, как вы. Красивой, умной, доброй.

— Умная да еще с тонкой талией и длинными ногами, — Катя улыбнулась. — Так не бывает, Чарльз. Все сразу найти невозможно.

— Но я нашел. У вас, Кэт, все это есть.

— Спасибо за комплимент. Хотите бесплатный совет? Изучайте географию. Замбоанга не племя на Мадагаскаре, а морской порт на Филиппинах, — она перегнулась через стол и почему-то поцеловала этого красивого, несчастного вруна.

Текст телеграммы гласил: «Чарльз нашел все Я ничего Целую Катя». Вместе с ключом от каюты Кате вручили записку. «Очень жаль, что не удалось попрощаться. Вынужден срочно вылететь по делам в Париж. Я буду всегда помнить нашу прогулку по Барселоне, разговоры о Гауди, шторм. Желаю счастья. Виктор».

Двое суток до Стамбула Катя практически не выходила из каюты. Неожиданный отъезд Виктора выбил ее из колеи. Свои свидания в Афинах, Неаполе, Барселоне и Валлетте она вспоминала как милое приключение, не больше. А вот внезапное исчезновение Виктора вызвало в душе грусть, даже досаду. Вот был, а вот нет. Катя вдруг с ужасом подумала, что кроме имени не знает о нем ничего — ни фамилии, ни адреса — ни-че-го. Ах да, еще она знает, что он строитель. Строитель — чего? Она пыталась разобраться в себе — почему этот мужчина буквально за несколько дней общения стал ей необходим, почему она все чаще вспоминает его улыбку, его голос, его заботливые руки с ложечкой бульона, даже его ковбойскую шляпу с загнутыми полями? Что» Кошка драная, влюбилась? Когда успела?...

В Стамбуле Катя сошла на берег по инерции, за компанию. Доехала вместе со всеми до знаменитого рынка Капалы чарши, зашла в дватри ближайших магазинчика, купила какие-то безделушки для подруг и Машиных «охламонов». Расспросив у продавца дорогу, направилась к храму Святой Софии, до которого было всего-то минут десять ходьбы. Настроение у нее, что ли, было не то, но «София» ей не понравилась. Ни христианский храм, ни мечеть, одно слово — музей. Она равнодушно, невнимательно осмотрела византийские фрески, гробницу предводителя крестоносцев, место коронации императоров, молельные ниши султанов. Шаги гулко отдавались в огромном прямоугольнике храма, уносясь на тридцатиметровую высоту к главному куполу.

Вышла из храма, прошла два квартала. Суетный и шумный город раздражал ее, она остановила такси и на последние деньги поехала на теплоход. Закрылась в каюте, легла, уставившись пустыми глазами в потолок. И вдруг, уткнувшись в подушку, разрыдалась.

На причале морвокзала ее встречала одна Маша.

— А где Вера?

— Как где? В Италии. Получила от тебя какую-то телеграмму, перевернула вверх тормашками весь город, набила три чемодана тряпками и отбыла в город Неаполь. Ты чего ей там такое написала?

— Все рассказы завтра, — отмахнулась Катя. — Устала я.

Видя ее угнетенное состояние, Маша не стала приставать с расспросами.

Дома Катя приняла душ, лениво попила чай, начала было разбирать чемодан да бросила. Слонялась по квартире неприкаянно — одинокая, никому не нужная. На глаза попался злополучный журнал «Амор». Она взяла его в руки, из него выпал листок. Это был перевод письма из Испании. Катя перечитала текст и вдруг лицо ее напряглось. Она схватила свою сумку, вытряхнула содержимое на стол, нашла прощальную записку Виктора. Положила листки рядом. Без сомнения, оба написаны одной рукой, один и тот же почерк. Да, совершенно одинаково написаны слова «Желаю счастья»!

Катя схватила телефонную трубку.

— Мария! Как звали твоего гостя, ну, который сделал перевод с испанского?

— Виктор.

— Кто он?

— Не знаю, спроси у благоверного.

— Да, Катя, — трубку взял Виктор.

— Витя, кто этот твой тезка, что был у вас в гостях?

— Виктор Дымов, французский инженер, будет заниматься нашим водопроводом.

— Дымов француз?

— Он внук эмигрантов, его бабка родилась в Одессе.

— Как его найти?

— Его нет в городе, он дней на двадцать уехал. А зачем он тебе?

— Надо, Витя.

— Погоди, какое сегодня число? Десятое? Так он завтра прилетает.

— Каким рейсом?

— Он, как правило, летит через Вену. Прилетает в Одессу в половине второго.

— Спасибо, Витя! — Катя положила трубку и прижала ладони к щекам — они пылали.

Катя стояла прямо напротив выхода из таможенного зала. Сначала она увидела знакомую шляпу с загнутыми полями, торчащую поверх голов выходящих пассажиров, потом его лицо — удивленное, потрясенное.

— Катя! Вы?!

— Я!

— Как вы узнали о моем приезде?

— А вот уж узнала, месье Дымов!

— А-а, вам рассказали обо мне Витя с Машей.

— Которые показали вам мое фото!

— И я сразу влюбился.

— И вы решили со мной познакомиться. Но зачем таким странным и дорогим способом?

— Зато романтично!

— Тоже мне, романтик-конспиратор! — Катя счастливо улыбнулась, взяла Виктора под руку и они направились на выход. — Боже! Какая я дура! — она остановилась и прямо посредине зала поцеловала Виктора.