|
|
|
|
 Александр
Дорошенко. Одесское пятиречье. Очерки. Одесса: Оптимум, - 2004.
- 213 с., ISBN 966-8072-42-1
Книга издана к 210-летию со дня основания Одессы.
Вторая книга А. Дорошенко - логическое и жанровое продолжение первой,
вышедшей в «Белой серии» в прошлом году и мигом разошедшейся с книжных
прилавков. Это эмоциональный, поэтический сказ о Городе - лучшем,
несмотря на все утраты, и любимом его жителями (теми, кто умеет любить!)
всегда. Вглядимся внимательно вместе с автором в его лицо, прислушаемся
к его жалобам, впитаем в себя ароматы и голоса прошлого... Может,
тогда мы задумаемся всерьез о его будущем? Ведь кто же, как не мы?..
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
«Пятиречье» невольно ассоциируется с Двуречьем. Так иначе именуется
Месопотамия - земля в бассейне рек Тигра и Евфрата, где зародился
один из мощных потоков, влившихся в современную цивилизацию. В одесском
пятиречье - районе пяти параллельных улиц берет начало наша малая
родина, без преувеличения много давшая цивилизованному миру за два
века своего существования.
Поэма о Городе - так справедливо обозначил жанр своей первой книги,
вышедшей в «Белой серии», Александр Дорошенко. Ибо к какому еще жанру
можно отнести прозу, всю сочащуюся поэзией? Его вторая книга - продолжение
поэмы. Именно так - вдохновенно, с возвышающим душу восторгом и щемящей
болью - можно писать о самом любимом и сокровенном. Для автора это
наш Город (только так - с прописной буквы!) - и в периоды его головокружительных
взлетов и в годы упадка. Множество разрушений и утрат оставили в нем
и времена «плановой» застройки, и нынешний строительный беспредел
равнодушных к Городу его нынешних хозяев, и аморфная позиция его обитателей.
Но он остается живым и прекрасным - стоит лишь приостановиться в помрачающем
рассудок беге, поднять голову, изумиться неожиданно открывшейся лепнине
балконов, эркеров и мезонинов, тронуть створку кое-где оставшихся
кованых ворот, присесть на парапет возле незаметного домика-старожила
и почувствовать себя окруженным звуками, ароматами, голосами, тенями
прошлого...
Неужто никогда не сумеем мы, недостойные дети Города, восстановить
его былую славу прекрасного видом, культурного поведением, делового
мыслью? Восстановить утраченное и развить лучшее -вот задача, которая
нынче выходит на первый план.
А иначе «куда ж нам плыть»?
СОДЕРЖАНИЕ
От издательства
К БЛАГОСКЛОННОМУ ЧИТАТЕЛЮ
ОТЕЧЕСТВО НАМ …
ПЯТИРЕЧЬЕ
Пушкинская
Ришельевская
Екатерининская
Александровский проспект
Преображенская
ПАМЯТЬ
ТЕНИ ПРОШЛОГО
НЕКРОПОЛЬ - ГОРОД МЕРТВЫХ
Первое городское кладбище
Второе христианское
Второе еврейское
КУДА Ж НАМ ПЛЫТЬ
К БЛАГОСКЛОННОМУ ЧИТАТЕЛЮ
Нам целый мир - чужбина,
Отечество нам Царское село
Александр Пушкин
Читатель!
Если говорить о сути мной написанного, о жанре, которому это может
соответствовать, - то это есть письмо, содержащее признание в любви.
Перед тем как взять перо в руки (положить их на клавиши компьютера),
я начал видеть удивительные сны и в них летать. Говорят, что это бывает
в детстве, когда растет ребенок, но я этих детских полетов не помню.
В этих же, взрослых полетах, день за днем (ночь за ночью) я отрывался
от земли и поднимался в воздух (так тяжело и медленно отрывается от
земли ракета) и затем начинался полет. Я хорошо помню странное чувство
преодоления земной тяжести и затем освобождение - свобода парения
и возможность полета. Говорят опять же, что это бывает перед уходом.
Может быть, все проще и мы летали всегда, всю свою жизнь, но этого
не замечали? Или могли летать, но притяжение земли, ее земных необходимостей,
остановило нас на тех детских взлетах, на пробе сил, так ничем и не
кончившейся. Я стал думать над странностью этих цветных снов, пришедших
внезапно и явно к чему-то ведущих. И как-то вечером впервые взял в
руки перо - впервые после множества лет перерыва.
О Городе я писать вовсе не собирался. Но вдруг оказалось, что Город
меня окружает, что он замыкает меня в своих стенах, улицах, перекрестках.
Что, удерживая меня в них, он постоянно что-то хочет мне рассказать.
Я стал слышать его голос. И потом, постепенно, этих голосов оказалось.много.
Они шли отовсюду, издалека, из ушедших времен, возникали совсем рядом,
сегодняшние. Но были и опережавшие мое время. Их было много, и говорили
они одновременно. Каждый пытался привлечь мой слух, войти в мою память
и в ней сохраниться.
У этой книги два автора - я и мой маленький пудель именем Деник. Потому,
например, что по Городу мы с ним ходим обязательно вместе, и в местах,
где он останавливается подумать или пообщаться с соплеменниками, я
рассматриваю случившийся здесь дом, подъезд или висящий над головой
балкон. Когда же я куда-нибудь иду сам, торопясь по делам, то, находясь
в естественном помрачении разума, вижу разве что пустые глаза моих
современников и в них отражением афишные столбы и придорожный мусор.
И еще потому, что мой пес научил меня любить и заботиться о ближнем,
но, главное, этого ближнего видеть и не торопиться со своими глупыми
выводами на его счет, относя всякую критику на свой преимущественно.
Я все ходил, и смотрел, и записывал. Но странные вещи и удивительные
слова писала моя рука. Это ведь Город, камни и время, то есть имена
и даты, что, кто и когда сказал, построил или разрушил. И люди, то
есть вновь имена, и даты, и поступки. Но есть у Города судьба и душа,
и они требуют иных слов и понятий. Мертвая наколотая на булавку бабочка
не летает, но главное, она уже вовсе не бабочка, так - чучело, пыль
и обман. Так астрономия, изученная хорошо человеком и понятая им как
механика звезд, человеком всегда ложащимся рано спать (чтобы днем
хорошо изучить предмет) и давно уже не видевшим звездного неба, такая
астрономия есть обман и ни о чем не говорит сердцу. Так и справочная
книга по истории Города хранит затхлую пыль приведенных каталогом
имен и дат, и от чтения ее Город не возникает в сердце. Это все мертвые
и потому не нужные книги. Истина рождается в слове - в числе выражены
ошибки и заблуждения.
Нам целый мир - чужбина, Отечество нам - наш Город. Эта книга о том,
как он возник, стремительно вырос и возмужал, как был остановлен на
бегу, полным сил и устремлений, наш солнечный Город, наша единственная
и неповторимая Родина.
Нам было дано так много и сразу всего: впереди лет, надежд и упований,
новых стран и далеких путей... Но много поубавилось лет, оказались
конечными дороги, и все чаще на их пересечениях усталые глаза стали
видеть только собственное лицо. И оказалось, что наш так хорошо известный
нам Город так мало нами понят, оказалось при знакомстве с великими
красотами мировых столиц, что самый красивый город был нам дан наследством,
что в нем «долго ясны небеса» и са-мое-самое красивое море тоже в
нем. Так странно и так хорошо!
Мы рождены Городом. Не в городе, как все остальные жители земных городов,
но Городом, и мы только его дети. Только в нем есть для нас воздух,
и только здесь мы у себя дома, на его улицах и перекрестках, в его
названиях и именах, в магических силовых линиях его напряженного поля.
Чужой поле это не ощутит. Сравнения здесь вполне уместны, мы умеем
видеть и сравнивать, но что всем критерий выбора и многозначности,
для нас - единственная определенность.
И потому критерии, подходящие всем, нам бессмысленны и опасны. Как
и иной опыт. И все наши ошибки проистекают из заимствования опыта
окружающих нас народов и населений земных пространств. Нужды нет,
не только все это есть у нас в Городе, но в нем есть невостребованная
нами основа всего нового для нас и поэтому для всех землян. Мы можем
исходить только из самих себя, безоглядно - Город дал нам самодостаточность.
Мне кажется, что это осталось непонятым и самое время понять!
Придя с прогулки, я включаю компьютер, наполняется светом экранная
глубина монитора, я кладу руки на клавиши, и на экране возникают слова,
строчки, текст, экран их впитывает, поглощает и, удерживая в своей
глубине, что-то с ними там, делает. Когда я возвращаюсь вновь к этому
тексту, он уже иной, он живет вне меня, и часто я сам удивляюсь так
лёгшим на экране слоЪаМ. Этот диалог странен, и, когда я пытаюсь изменить
написанное, сократить запись, убрать длинноты и избавиться от мелочей,
вкравшихся случайно, он, текст, не дается, упрямо отстаивая себя.
Мерцающий голубым и прозрачным светом монитор деловито урчит, он поглощает
мои чувства, связывает их, переделывает и говорит со мной от имени
кого-то третьего... Может быть, это говорит со мною Город?
Может быть, это мы с тобой говорим сейчас, в этот дождливый осенний
вечер или солнечным и радостным утром, никогда неведомые друг другу?
Я и ты - и высокое ночное небо над нашим с тобой Городом. Там, в бархатной
его глубине, кто-то рассыпал бриллиантики звезд (они как головки гвоздей,
и гвоздиками этими приколочено небо, чтобы держалось), только для
нас, чтобы украсить наш разговор, чтобы, подняв голову, мы убедились
в их подмигивающем участии в нашей с тобой беседе. И полнощекая пышущая
здоровьем луна, заслушавшись, остановила свое ночное кружение, став
прямо над высотой Кирхи, в самой высокой городской точке. Она покрывает
серебром городские крыши, бросая на них долгие тени кирпичных труб
и сидящих на трубах котов. Лунная дорожка легла вдоль Полицейской
направлением к Морю, серебрится купол Оперы, и ночные улицы Города
лежат развернутой картой, ладонью судьбы, и на ней, с высоты оперной
балюстрады, читается наша жизнь: что было - что будет...
Я хочу восстановить, как все это было, увидеть Город. Чистыми его
улицы, целыми дома и ворота, и балконы, и лепнину домов,., увидеть
парадные входы, высокие резные двери в два этажа, над ними круглые
окна, как горит вечером свет в парадном и падают световые круги на
тротуарную плитку,., у видеть людей, нарядно одетых, возвращающихся
из театра или от друзей, где было светло и красиво, на стенах висели
картины, стоял рояль, и играли на рояле, может быть, танцевали в большом
и ярко освещенном зале. Хочу подслушать их приглушенные столетием
вре-, мени и вечерним часом голоса...
Странным делом я увлечен. Я иду по Городу, видя себя отражениями в
его улицах и стенах домов, спотыкаюсь о гранит мостовых, задеваю плечом
углы решеток и зарисовываю детали, записываю отдельные слова, фиксирую
уходящее... И спешу, очень теперь спешу, - они успевают быстрее меня,
разрушители, они ловки и деловиты. У них много денег и равнодушия,
а у меня только любовь и обеспокоенность сердца. Но все, что я запишу,
сохранится и продолжит жизнь. Я начитан, и мне известна горькая истина
«чего нет, того нельзя считать» - но вот оно есть, сохраненное, не
подлежащее больше разрушению. Во мне и в тебе, и пока живы наши дети.
А наши рукописи, как хорошо известно, не горят!
Это опасное занятие - то, чем я занимаюсь. Я вижу обломки зданий,
детали и фрагменты, но, много хуже, я вижу обломки людей, великое
и печальное множество, искалеченных, потерявших канву жизни, ковыляющих
вдоль стен, к мусорным бачкам, покорно умирающих. Никого не обвиняя
и не проклиная, сторонясь чисто одетых или протягивая руку за подаянием...
Все они - мой личный народ, граждане моей республики именем Город,
все какие ни есть - старые понятнее и ближе, молодые загадочнее и
дороже, богатые чрезмерно и в равной чрезмерности бедные, веселые
и печальные, верящие и не очень, в горе и радости, здесь, рядом, и
в далеких пространствах земли, и непонятно, где ближе, но...
- все мои, а «без меня мой народ не полон!». |
|
