|
|
|
|
 Владимир
(Зеев) Жаботинский. Слово о полку. Повесть, Одесса:
«Оптимум», 2002,- 222 с., ил. ISBN 966-7776-31-Х
Литературно-художественная серия
Коллекционное издание
Книга Владимира (Зеева) Жаботинского издан к 75-летию
первой публикации в парижском издательстве Б.и.
Книга подготовлена к печати издательством «Оптимум»
и напечатана тиражом 200 экземпляров.
Созданная В. Жаботинским книга "Слово о
полку" - это не беллетристика и, как сам автор
предупредил, не публицистика, и уж тем более не
умозрительные, дидактические рассуждения на темы
увиденного и пережитого на войне. По собственному
его утверждению, Жаботинский искал правду "не
с зажмуренными, а с открытыми глазами" и потому
имел полное право, подводя итоги в конце книги,
сказать, что "написал всю правду". Правду,
только правду и ничего, кроме правды.
Иллюстративные и документальные материалы предоставлены
одесским Обществом еврейской культуры (председатель
Совета раввин Авроом Вольф).
На 1-ой странице обложки помещена картина художника
Джорджоне "Юдифь".
НИЧЕГО, КРОМЕ ПРАВДЫ
В разноязычном и разножанровом литературном наследии
Владимира Жаботинского (1880-1940) книга "Слово
о полку" занимает своё, особое место. Написанная
на русском языке, она хронологически как бы вклинилась
между двумя главными прозаическими произведениями
писателя, также написанными по-русски: романами
"Самсон Назорей" и "Пятеро".
Вышло "Слово о полку" отдельным изданием
в Париже в 1928 г., т. е. через два года после
появления "Самсона Назорея" в парижском
русском журнале "Рассвет" и за несколько
лет до журнальной публикации глав из книги "Пятеро"
(1933-34 гг.).
Временная дистанция между жизнью автора и эпохой
его героев здесь тоже иная, не такая, как в романах.
В "Самсоне Назорее" действие вынесено
в "бездонное" прошлое библейской истории,
годы написания и издания романа "Пятеро"
отделяют от времени его героев три десятилетия.
"Слово о полку" было написано всего через
несколько лет после того, как завершились описываемые
в нём события. Своеобразию такой короткой временной
дистанции вполне соответствовала и жанровая специфика
произведения: перед нами мемуарная книга, и изображённые
в ней события самым непосредственным образом связаны
с жизнедеятельностью автора.
В 1903 г., после волны жестоких еврейских погромов,
прокатившейся по югу Российской империи, преуспевающий
молодой одесский журналист и небезуспешный беллетрист
Владимир Жаботинский (больше известный своим читателям
но псевдониму "Altalena") довольно резко
изменил главный курс своей деятельности, накрепко
связав жизнь с идеями сионизма и вскоре став видной
фигурой в мировом сионистском движении. Когда разразилась
Первая мировая война, у него не было никаких иллюзий
относительно "справедливости" какой-либо
из враждующих сторон, "правоты" либо
"неправоты" той или иной воюющей коалиции,
однако мысль о возможности использовать предоставленный
историей шанс и приблизить реальность возрождения
самостоятельного еврейского государства на земле
библейских предков вызвала к жизни вполне конкретные
действия с его стороны. Не будучи утопистом по
складу своего ума, Жаботинский тщательно обдумал
стратегию создания в составе британской армии Еврейского
легиона и приступил к поискам единомышленников
и соратников, а затем и к переговорам с влиятельными
лицами.
Стартовую позицию "инициатора" легиона
(а именно так - и вполне правомерно - представляет
себя писатель в подзаголовке книги) никак нельзя
назвать выигрышной. Даже среди сионистских лидеров
- как в России, так и на Западе - автор столь неожиданной
идеи пребывал почти в полной изоляции. Наиболее
распространёнными в сионистских кругах были две
другие установки по отношению к войне. Одна сводилась
к соблюдению полнейшего нейтралитета, обусловленного
тем, что у каждой из воюющих сторон имелись свои
территориальные и политические притязания, но уж
точно не было и мысли о вековых заботах мирового
еврейства. Другую позицию, которая была особенно
популярной в России (во всяком случае, до Февральской
революции 1917 г.), можно назвать пораженческой:
угнетённая часть общества не могла не желать поражения
реакционнейшему режиму своей страны, а потому вовсе
не собиралась сотрудничать с союзниками России
и тем самым помогать русскому царизму. К последней
установке зачастую присоединялось стойкое заблуждение,
что т. н. Центральные державы имеют перевес в военной
силе и непременно одержат верх над Антантой, вследствие
чего Османская империя будет продолжать хозяйничать
в Палестине.
Нужно было иметь абсолютно независимое понимание
современного историко-политического процесса и
глубокую убеждённость в своей правоте, чтобы настойчиво
и последовательно идти наперекор этим, чрезвычайно
распространённым тогда взглядам. Жаботинский, несомненно,
обладал и тем и другим, да к тому же предвидел,
насколько важно для будущего государства заранее
позаботиться о дееспособных силах самообороны,
имеющих необходимую выучку и военный опыт.
История подтвердила его правоту, хотя и далеко
не сразу: полк, о котором повествует писатель,
создавался с превеликими трудностями, на разных
стадиях своего существования прошёл достаточно
сложный, многотрудный, но почётный путь, отмеченный
как тяготами воинской жизни, гак и ратными заслугами,
и внёс свою лепту в победу над Турцией и её союзниками
в Первой мировой войне. Любопытно, что в 1918 г.,
поближе к концу войны, даже кое-кто из числа тех
левосионистских деятелей, что наиболее резко критиковали
заблуждения "милитариста" Жаботинского,
сами поспешили вступить в Еврейский легион, дабы
успеть причаститься к мужественному и правому делу,
и эту "причастность" не преминули отметить
и расцветить их биографы и авторы пространных энциклопедических
статей. Думается, что нет надобности лишний раз
вспоминать известные имена новобранцев-неофитов,
тем более что в истории легиона, да и в книге,
предваряемой этими замечаниями, занимают они, прямо
скажем, маргинальное место.
Прекрасное название произведения легко находит
отклик в читательской памяти, вызывая ассоциацию
с замечательным творением древнерусского средневекового
эпоса - "Словом о полку Игореве". Выразительная
редукция общеизвестного заглавия у Жаботинского
отнюдь не была самоцелью и тем более не диктовалась
тягой автора к поэтической эпизации реальных событий.
Тонко чувствуя разницу в семантике жанровых дефиниций,
он намеренно не назвал своё сочинение "историей",
оставив это слово лишь в подзаголовке. История
потребовала бы развёртывания широкой источниковедческой
базы, солидной документальной основы, критического
сопоставления разных источников - словом, всего
того, что для Слова не так уж обязательно. Нет,
эта книга совсем иного рода: она написана по личным
воспоминаниям и представляет собой достаточно лаконичный
и строгий рассказ о событиях, начинавших уже вскоре
после войны обрастать мифологической аурой. Принципиальпо
отметая всякую "мифологию", Жаботинский
рассказал лишь о том, что знал совершенно точно,
чему сам был свидетелем.
Впрочем, слово "свидетель" в данном случае
может быть признано не самым подходящим: книга
создана не просто очевидцем, но непосредственным
и активнейшим участником описанных событий. Не
слишком долгая, по содержательная история полка
стала немаловажной главой и в собственной биографии
автора, а "основная задача биографии, - как
с поразительной простотой и точностью сформулировал
в своё время Гёте, - в том и состоит, чтобы изобразить
человека в его соотношении с временем...".
Не упуская из виду важности этого соотношения,
Жаботинский менее всего склонен был выпячивать
значение собственной личности в истории легиона.
Скорее напротив: если и стояли перед ним задачи
биографа, то видел он себя биографом полка, память
о котором, как справедливо полагал писатель, ни
в коем случае не должна была кануть в Лету.
Да, идея легиона зародилась в его голове, и он
стал истинным инициатором создания полка, но при
этом сколько разных людей в разных странах оказывали
ему и его делу сочувствие и содействие: от российских
дипломатов в Лондоне до британских парламентариев
и журналистов, от редактора московской газеты "Русские
Ведомости" до будущего премьер-министра Южной
Африки... Да, он являлся главной фигурой на политических
переговорах различного уровня, был вдохновенным
агитатором и организатором полка, в котором служил
рядовым солдатом, потом сержантом, а затем - лейтенантом,
но, хоть и называли его в британских газетах той
поры "еврейским Гарибальди", в собственных
глазах остался он лишь одним из многих, прошедших
сей нелёгкий путь.
Несколько раз автор мемуарной книги сам извиняется
перед читателем за слишком частое, на его взгляд,
употребление личного местоимения единственного
числа первого лица и искренне признаётся в том,
что менее всего хотел бы походить на "классическую
гречневую кашу", которая сама себя хналит.
11е случайно и то, что о собственных заблуждениях
или ошибках в оценке людей и ситуаций, как, впрочем,
и в отдельных поступках, пишет он без всяких экивоков,
отдавая должное своим более дальновидным соратникам
и собеседникам и не выгораживая себя самого перед
Историей и читателем.
Несмотря на лаконичность "Слова о полку",
это многоге-ройиое повествование. Есть, конечно,
в нём несколько персонажей, которым абсолютно заслуженно
отведено место на авансцене становления и истории
легиона. Это прежде всего человек, который тоже
может по нраву быть назван создателем легиона,
- друг Жаботинского Иосиф Трумпельдор, личность
поистине героическая. Смолоду оказавшись на русско-японской
войне, стал он профессиональным военным, потерял
на войне руку, после госпиталя снова отправился
на фронт, был награждён четырьмя Георгиевскими
крестами... Впрочем, портрет этого замечательного
человека читатель найдёт во второй главе "Слова"
и наверняка не пройдёт мимо упоминаний о серьёзных
разногласиях между Жаботинским и его другом в вопросе
об "Отряде погонщиков мулов": в 1915
г. инициатор и идеолог легиона был оскорблён той
"унизительной" ролью, которую отвело
поначалу еврейским солдатам британское командование,
а боевой офицер поехал с погонщиками воевать в
Галлиполи. "Прав был Трумпельдор, а не я",
- с подкупающей откровенностью признаёт свою ошибку
мемуарист: еврейский транспортный отряд отменно
проявил себя в военных действиях и составил впоследствии
основу боевого легиона.
"Храбрейший человек, какого я в жизни видел",
- отзывается о Трумпельдоре командир отряда погонщиков,
а затем первый командир Еврейского легиона британский
полковник Джон Генри Патерсон, по праву занимающий
в мемуарах одно из самых видных мест. Прекрасный
офицер, он, к тому же, был мужественным и благородным
человеком. Борьба за легион в лондонских кабинетах
и борьба во главе легиона в Галлиполи и Палестине
сделали ирландца Патерсона не просто отцом для
своих солдат и младших офицеров, но и союзником
их идеи, "лучшим сионистом". С мягким
юмором, за которым просматривается неподдельное
восхищение, пишет автор книги о личном обаянии
своего командира и друга - человека, не боящегося
ни вражьих пушек, ни высокого начальства, ни малярии,
а "верующего только во всемогущество сильных
упрямцев".
Другая яркая индивидуальность из того же ряда -
Эли-езер Марголин, командир одного из батальонов,
позднее командовавший еврейской частью внутренних
войск Палестины. Поразительно немногословный, образцовый
офицер, как никто другой, ценивший порядок и воинскую
дисциплину, он сознательно нарушил её лишь однажды
- тогда, когда в мае 1921 г. столкнулся с преступным
бездействием британских властей в Палестине во
время печально известного Яффского погрома и самовольно
привёл своих солдат на защиту еврейского населения
Тель-Авива; после такого "нарушения"
он вышел в отставку и уехал в Австрапшо.
Помимо этих, центральных фигур на страницах книги
встречаются самые разные лица, многим из которых
уделено иногда полстранички, а то и меньше - не
более нескольких фраз, но каждый из них запоминается
как неповторимая в своём историческом контексте
индивидуальность. Среди них есть и офицеры и солдаты:
полковник Скотт, майор Смоллей, полковой раввин
("падре") Фальк, сержант-мажор Ричард
Кармел, сержант Эфраим Блитштейн и многие-многие
другие.
Острая наблюдательность повествователя позволила
Жаботинскому аналитически дифференцировать не только
индивидуальности, но и разношёрстные группы добровольцев,
вступивших в легион. Были среди легионеров и "портные"
из лондонского Уайтчепла, и грузинские евреи с
чрезвычайно трудно произносимыми для британских
офицеров и сержантов фамилиями, и русские субботники
("геры"), не имевшие никаких этнических
связей с евреями, но притом свободно читавшие молитвы
на древнееврейском языке, "зато по-русски
уже говорившие с акцентом", и палестинские
добровольцы, значительную часть которых составляли
люди интеллигентных профессий, и "плотные
хлопцы с Молдаванки и Подола", и прибывшие
позже других американцы... Очень разные люди, с
разными малыми родинами, с разными традициями,
разным личным и историческим опытом. Несмотря на
все их различия, не обещавшие лёгкой "притирки"
этих групп друг к другу, составили они то бое вое
содружество, которое было сцементировано не только
и не столько элементарной воинской дисциплиной,
но прежде всего - искренней увлечённостью одной,
общей идеей.
Кстати говоря, эта общая, ведущая идея, привлекшая
в ряды легиона столь непохожих друг на друга людей,
в глазах мемуариста не заслоняет ценности и других
человеческих достоинств. Такие вечные добродетели,
как преданность общему делу, честность, порядочность,
непоказная храбрость, психологическая стойкость,
деликатность, особенно привлекательны для автора
"Слова". Обладателем таких качеств может
быть многоопытный полковник Патерсон, а может и
простой, не отягчённый образованием солдат, вроде
тех "портных" из Англии, которые, по
образному выражению писателя, "подобрали на
улице обрывки разорванной народной чести и сшили
из них знамя, цельное, прекрасное5 и вечное".
Или выходец из Грузии Сепиашвили, первым в полку
заслуживший боевую награду за личную храбрость,
или волжанин-субботник Матвеев, пешком (зк!) добравшийся
из Астрахани через Месопотамию в Иерусалим, или...
Из множества зарисовок и кратких характеристик
развёртывается в динамике процесс консолидации
нескольких тысяч людей, прибывших в Палестину с
пяти континентов и говоривших на дюжине разных
языков, в единое целое - боеспособный полк.
О многих рядовых солдатах легиона Жаботинский пишет
с необыкновенной теплотой: эти простые люди оказались
душевно ближе ему, чем иные изысканно красноречивые
чиновники-иностранцы либо полемисты-соплеменники
с явным пристрастием к политиканству, выжидательной
тактике или конформизму. Но следует отдать должное
автору "Слова о полку": меньше всего
склонен он был на страницах мемуарной книги "выяснять
отношения" с политическими оппонентами всех
мастей. "...Я тут не занимаюсь публицистикой,.."
- определяет он свою писательскую задачу, не тратя
ни времени, ни места на избыточную полемику, а
отдавая предпочтение спокойному рассказу о событиях
и людях, более всего достойных изображения или
упоминания.
Построение книги отмечено вполне органичной строгостью
и простотой. Рассказ о становлении и воинских буднях
полка подчинён, казалось бы, реальной истории и
только ей. Однако, как это часто случается с искренними
и вдумчивыми мемуаристами, Жаботинский всё же позволяет
себе иногда отойти от однолинейной хронологичности:
ретроспективные детали восстановить, или в послевоенное
будущее того или иного персонажа заглянуть. Редки,
тем не менее существенны в книге и авторские отступления
медитативно-аналитического характера, дающие заинтересованному
читателю дополнительную возможность за явлением
разглядеть сущность, за единичным фактом - скрытую
логику событий.
Известно, что автор "Слова о полку" в
жизни отличался незаурядным ораторским дарованием;
риторическое искусство В.Жаботинского признавалось
даже многими его политическими недругами. Но вот
чего нет в книге и в помине, так это ораторской
велеречивости. Если уж и позволяет себе автор несколько
раз краткие патетические отступления, то лишь в
своего рода автоцитатах, когда приводит краткие
фрагменты из собственных же, вызванных ситуативной
необходимостью выступлений перед солдатами легиона;
одна из таких автоцитат достойно венчает всё произведение,
представляя собой его своеобразный ротСе. Такие
риторические фрагменты не вносят дисгармонии в
общий, репортёрский стиль мемуарного повествования,
а скорее создают некий "контрапункт стилей"
(выражение Д.С.Лихачёва), способный прервать то
кажущееся стилистическое однообразие, которое как
будто задано жанровым характером текста.
В книге встречается немало (во всяком случае для
такого лаконичного рассказа) библейских и евангельских
реминисценций и цитат. Это и не удивительно, если
вспомнить, что главные из описанных событий происходят
на Земле Обетованной. Да и британские собеседники
рассказчика, как сам он подмечает, большие любители
цитировать по всякому поводу Священное Писание.
Вместе с тем, от искушённого читателя не укроется
и существенная, исторически объяснимая связь этой
книги с некоторыми традициями русской словесности.
Она даёт себя знать и в названии, и в более чем
уместной пушкинской цитате (глава X), и в уважительных
упоминаниях о круге чтения Иосифа Трумпель-дора
(глава II) или о "старой честной газете, гордости
русской печати" (глава III), а более всего
в недюжинном чувстве русского слова, которым отмечено
и это, далёкое от беллетризма, сочинение В.Жаботинского.
Полиглот, говоривший, читавший и даже писавший
на нескольких языках, в стихии родного и главного
своего литературного языка ощущал он себя как писатель
и увереннее и свободнее.
Проявляется эта свобода, к примеру, в лексическом
богатстве и фразеологической выразительности, в
идиоматич-ности, а подчас и афористичности многих
выражений, позаимствованных из народной речи. Вообще
стилистическое чутьё Жаботинского-мемуариста -
тема для специального исследования. Отдельного
слова заслуживает, в частности, его тонкая ирония,
объектом которой могут служить и государственные
институции, и оппоненты из числа высокопоставленных
западноевропейских чиновников, и даже некоторые
характерологические особенности соплеменников автора,
и его боевые товарищи, и - далеко не в последнюю
очередь - он сам. Присутствие в ряде мест иронической
интонации не позволяет автору впасть в чрезмерную
героизацию описываемого события, в гиперболизацию
оценок, в патетику, к которой он не очень-то был
склонен далее в собственных речах перед солдатским
строем. В атмосфере стилистической строгости описания
и скупости эпитетов, представленная картина героических
будней полка только выигрывает, приобретя большую
художественную убедительность.
Между тем, и строгая, аналитическая проза способна
порой вызнать у читателя поэтические ассоциации.
Перевернув последнюю страницу "Слова о полку",
непроизвольно вспоминаешь хрестоматийные тютчевские
строки: Счастлив, кто посетил сей мир В его минуты
роковые!..
Судьба, надо сказать, не поскупилась на "роковые
минуты" для Владимира Жаботинского. К их числу
относятся, конечно же, и годы Первой мировой войны
- годы, отмеченные высокой степенью жизненной активности
этого разносторонне одарённого человека. Активности
не исключительно политической, а разноаспектной:
в становлении и ратных буднях легиона он жил и
действовал в различных ипостасях - как творец и
разработчик идеи, как организатор и политик, как
солдат, тянувший лямку наравне с другими, без всяких
привилегий. Спустя несколько лет после войны инициатор
создания легиона ещё раз обратился к тем памятным
событиям, вспомнив о первой своей жизненной ипостаси
- литературной.
Созданная им книга "Слово о полку" -
это не беллетристика и, как сам автор предупредил,
не публицистика, и уж тем более не умозрительные,
дидактические рассуждения на темы увиденного и
пережитого на войне. По собственному его утверждению,
Жаботинский искал правду "не с зажмуренными,
а с открытыми глазами" и потому имел полное
право, подводя итоги в конце книги, сказать, что
"написал в с ю правду". Правду, только
правду и ничего, кроме правды.
Марк СОКОЛЯНСКИЙ
От издательства
Три года подряд мы издаем книги Владимира Жаботинского.
В 2000 году - роман
"Пятеро", в 2001 году - роман
"Самсон Назорей", в 2002 году - прекрасную
книгу "Слово о полку".
"Оптимум" первым издал эти три главные
русские книги В. Жаботинского серийно и с комментариями.
Мы знаем, что и эта книга мгновенно найдет своего
читателя, потому что она написана гуманистом, патриотом,
прекрасным писателем, удивительным образом сочетавшим
талант беллетриста, политика,журналиста и солдата.
Мы надеемся, что это произведение будет яркой звездой
в бесконечной Вселенной талантливых работ наших
земляков-одесситов.
Издатели Александр Таубеншлак - Борис Эйдельман
Издательство "Оптимум" благодарит
референта библиотеки Университета им. Бен-Гуриона
(Беер-Шева, Израиль), Лизу Шабтай и журналиста
Ефима Таубеншлага (Офаким, Израиль), которые разыскали
и предоставили издательству книгу Владимира (Зеева)
Жаботинского "Слово о полку", Б. и.,
Париж, 1928.
СОДЕРЖАНИЕ
Марк Соколянский. НИЧЕГО,
КРОМЕ ПРАВДЫ
От издательства
Глава I. Как зародилась мысль об легионе
Глава II. Первый опыт s zion mule corps
Глава III. Провал за провалом
Глава IV. Против всех
Глава V. Как делается политика
Глава VI. Между казармой и кабинетом министра
Глава VII. Победа
Глава VIII. Зигзаги государственной мудрости
Глава IX. Лагерь и штаб-квартира
Глава X. Праздник еврейской Палестины
Глава XI. Первый фронт
Глава XII. В двух шагах от Содома и Гоморры
Глава XIII. За Иорданом
Глава XIV. Почему было спокойно в Палестине
Глава XV. Наши офицеры
Глава XVI. Наши солдаты
Глава XVII. Каста главного штаба
Глава XVIII. Заключение
М. Г. Соколянский. Примечания
Иллюстрации |
| Интернет-досье: |
| :: Владимир
Жаботинский. «Пятеро», Изд-во «Друк», Одесса, 2000 ::
Владимир
Жаботинский. «Переводы песен и поэм Хаима-Нахмана Бялика»,
Изд-во «Друк», Одесса, 2000 :: Владимир
Жаботинский. «Я — сын своей поры», Изд-во «Друк», Одесса,
2001 :: |
|
