colontitle

Шановні пані та панове! 

Сайт в стадії реновації.

Перепрошуємо за незручності.

Перикл Ставров. На взмахе крыла, BMB, Одесса, 2003

Перикл Ставров. На взмахе крыла, BMB, Одесса, 2003, 97 стр, тираж 150 экз, ISBN 966-96247-9-7Перикл Ставров. На взмахе крыла, BMB, Одесса, 2003, 97 стр, тираж 150 экз, ISBN 966-96247-9-7

Перикл Ставров, 1934 годКнига издана благодаря финансовой поддержке Одесского отделения Фонда греческой культуры.

Оглавление

Евгений Голубовский. О, тихая моя свобода - 5
Из ранних стихов - 8
Две книги - 13
Без последствий - 14
Ночью - 38
Проза. Воспоминания - 54
Полузабытое - 55
Скитания - 63
Памяти Эдуарда Багрицкого - 70
Борис Вильде - 72
Воскресенья в Кламаре - 76
Из последних стихов - 82
Приложение - 86
Ю. Терапиано. Памяти П.С. Ставрова - 87
О. Барковская. Сигизмунд Олесевич - 92
Комментарии - 94

Евгений Голубовский

О, тихая моя свобода

У берега Черного моря стоит Одесса. В ее имени пробуждается "умолкнувший звук божественной эллинской речи", соединивший древность греческих поселений, существовавших здесь две с половиной тысячи лет тому назад, с юностью города и дальнейшей его судьбой. Юная Одесса обретала опыт безупречности пропорций и гармонии архитектурных образов в древнегреческом зодчестве, борющаяся против турецкого ига Эллада нашла в Одессе сочувствие и поддержку свободолюбивым порывам.

Одесса стала для греков не чужим городом. Вот уже почти двести лет греческие названия, греческие имена, греческие фамилии стали в Одессе своими.

Документ студента Перикла СтавропулоДокумент студента Перикла СтавропулоВ южнорусской литературной школе, которой прославилась Одесса, были писатели многих национальностей: русские Валентин Катаев и Евгений Петров, евреи Исаак Бабель и Эдуард Багрицкий, поляк Юрий Олеша, украинцы Иван Микитенко и Владимир Сосюра, грузин Георгий Цагарели... Естественным было пребывание в этой талантливой, яркой, молодой, авангардной группе поэтов и прозаиков - грека. И Перикл Отавров,коренной одессит Ставропуло, писал по-русски, переводил с русского на греческий, затем, в годы эмиграции, на французский. Хоть принадлежал он,как и все писатели "Юго-Запада", конечно, к русской культуре.

В журнале "Бомба", выходившем в Одессе в 1917 году, удал ось найти пародию друга Э. Багрицкого Петра Сторицына (а впрочем, все они были друзьями - и А. Фиолетов и 3. Шишова, и братья Бобовичи) на Перикла Ставропуло.

Читайте:
С. Т. А. - Ста-вропуло.
А я не таковский:
Вы одного, господа, не знаете:
Пишется - Ставропуло,
А читается - Маяковский.

А потом революция многое расставила по своим местам. К конструктивистам приблизились Эдуард Багрицкий и Вера Инбер, а П. Ставров (книги, стихи он издавал под таким псевдонимом) в поисках тихой свободы увлекся Ф. Тютчевым и И. Анненским.

В Одессе стихи П. Ставропуло публиковались крайне редко. Пришлось заняться скетчами,а затем он задумал тихо пересидеть "окаянные дни" и добивался отъезда в Грецию, обладая греческим паспортом. Фортуна дважды была благосклонна к Ставрову. И когда он получил разрешение на выезд из России, и когда в годы второй мировой войны остался жив в Париже. Он прожил недолго (1895 - 1955), но насыщенно и глубоко, дружил с выдающимися литераторами - И. Буниным и Н. Тэффи, с великим философом Н. Бердяевым, с основателем движения Сопротивления в Париже Б. Вильде.

Обложка первого издания перевода "Золотого теленка"Обложка первого издания перевода "Золотого теленка"Эта книга впервые вводит в круг одесских дореволюционных, а затем парижских эмигрантских писателей Перикла Ставровича Ставрова. И благодарны мы за это должны быть Александре Ильиничне Ильф, у которой сохранился первый парижский сборник Пиры (так называли его между собой в кругу друзей) "Без последствий" с автографом-посвящением Илье Ильфу, с которым они встречались в Париже в 1934 году. Интересно и, то, что П. Ставров перевел на французский язык "Золотой теленок".

Рассказ Александры Ильиничны Ильф о хранящемся у нее редком сборнике мог бы остаться нереализованным, так как в Одессе практически не удавалось найти материалы, которые помогли бы вернуть имя поэта и прозаика. И тут по моей просьбе на помощь пришел работающий в Париже журналист и книголюб Виталий Амурский. Он не только нашел и ксерокопировал второй сборник "Ночью", но и разыскал, кажется, все литературное наследие П. Ставрова.

Так в серию возвращенных имен, изъятых, казалось бы, из небытия, удалось вернуть еще одно имя. Как и предыдущие сборники: А. ФиолетоваВ. ИнберН. Крандиевской-Толстой - этот также издается коллекционным тиражом в сто пятьдесят экземпляров.
Иллюстрации для книги взяты из наследия художника того же одесского, а затем парижского круга - Сигизмунда Олесевича. Так приоткрылась еще одна страница литературной жизни Одессы, получившая парижское продолжение. Кстати, С. Олесевич на одной из одесских выставок представил портрет П. Ставропуло. Увы, судьба картины нам неизвестна. А судьбы двух героев литературно-художественной Одессы двадцатых годов двадцатого века вновь переплелись в этой книге.

'В "Поэме горести" Перикл Ставров писал: "Ну, разве что, выть по-собачьи, как ветер в оставленной даче?" Ему выпала другая жизнь. Его не расстреляли красные, как Вениамина Бабаджана, не убили бандиты, как Анатолия Фиолетова, не расстреляли в застенках НКВД.как Исаака Бабеля. Ему досталась тихая свобода. Написал он,правда,немного. Но воздал добрые слова друзьям одесской юности и парижской зрелости.

Владимир Кац, «Культурный слой» восьмистишия, Одесса, 2002

Владимир Кац. «Культурный слой» Восьмистишия, Изд-во «Друк», Одесса, 2002, 136 стр., тираж 500 экз, ISBN 966-8099-08-7Владимир Кац. «Культурный слой» Восьмистишия, Изд-во «Друк», Одесса, 2002, 136 стр., тираж 500 экз, ISBN 966-8099-08-7Художник Юлия ПетрусевичютеХудожник Юлия Петрусевичюте

"ОН ОПЫТ ИЗ ЛЕПЕТА ЛЕПИТ"

Владимир Кац читает свои стихиВладимир Кац читает свои стихи— писал Осип Мандельштам в своих восьмистишиях и утверждал: "И лепет из опыта пьет".

Казалось бы, что проще — написать не поэму, не балладу, а коротенькое стихотворение в восемь строк. В октавах писали разные поэты, но циклы восьмистиший (именно так!) мне запомнились у Мандельштама, у нашего современника Юрия Михайлика. И всегда это были философские размышления о жизни, о бытие, о природе, о человеческих чувствах. Эти строфы держал не сюжет, а мысль.

И вот новая книга восьмистиший, предложенная Владимиром Кацем. Кстати, вторая его книга стихов. И более строгая по подбору, по самоограничению, чем первая. Математик Владимир Кац, а он окончил мехмат МГУ, поверяет алгеброй поэзию. Может, поэтому он и выбрал этот редкий в наш век жанр, где действительно приходится лепить опыт из лепета, где каждое слово должно быть оправдано опытом жизни. Аиначе вообще - к чему и зачем поэзия?

Евгений Голубовский

В книге использованы в качестве иллюстраций рисунки молодой одесской художницы Юлии Петрусевичюте.

* * *

И ночь была, и был рассвет, 
И полутьма, и плеск канала.
Твой отраженный силуэт 
Вода баюкала, качала.
Туман стелился над мостом, 
Все звуки приглушая сонно, 
И раздавался странный стон
Над городом завороженным...

* * *

Тропинка сбегает к морю.
Солнце стоит в зените. 
Скользят вдоль берега тени
Перистых облаков. 
А мы все спорим и спорив 
О суете событий, 
Сверяя ноты мгновений 
С музыкою веков.

* * *

Я прошу, не загадывай
Ничего наперед.
И обидам, и радостям
Свой настанет черед.
Все пустое и лишнее
Погрузится в песок.
"Будет день - будет пища" и...
Да хранит тебя Б-г!

Анатолий Горбатюк "Хоть джаз и не родился в Одессе"

Из жизни одесских музыкантов…

Анатолий Горбатюк "Хоть джаз и не родился в Одессе". Из жизни одесских музыкантов…В Золотом зале Одесского литературного музея состоялась презентация книги Анатолия Горбатюка «Хоть джаз и не родился в Одессе…».

Это третье издание, переработанное и значительно дополненное, сборника очерков об одесских музыкантах, творивших в период с середины 1940-х годов по настоящее время.

Достаточно подробно в книге рассказывается об истинных профессионалах, чьи имена в свое время были известны и далеко за пределами нашего города, а сегодня незаслуженно забыты: Петре Розенкере, Харитоне Флите, Борисе Шпирте, Евгении Болотинском, Юрии Степанове, Евгении Танцюре, Эдуарде Мелик-Мурадяне, Якове Владыкине (Вайнштоке), других по-настоящему больших одесских музыкантах.

Отдельная глава посвящена так называемым «свадебным» оркестрам – с их самобытным репертуаром и своеобразной манерой исполнения. Вспоминаются здесь и о непременные персонажи шумных одесских свадеб – Фима-почтальон, Яник…

Рассказывая о самодеятельных джазовых коллективах, А.Горбатюк обращает внимание на внушительное количество прежде в городе больших джазовых оркестров («биг-бендов»). Действительно, в 1950-1980 г.г. практически в каждом одесском ВУЗе, во многих техникумах успешно осваивалась джазовая музыка именно в таких составах.

Вспоминая о событиях в музыкальной жизни Одессы сорок и более лет назад, автор пытается рассказать читателю и о духе того времени, в частности, о традициях и нравах, царящих в «ведущих» одесских ресторанах («Красный», «Лондонская», «Волна» и других).

Интерес, безусловно, представляют воспоминания о многочисленных гастролях в Одессе популярнейших джазовых коллективов – советских (Эдди Рознера, например) и зарубежных (Густава Брома и других) – в когда-то прекрасном, а сегодня безнадежно заброшенном Зеленом театре в таком же ныне запущенном парке им. Т.Г.Шевченко…

Книга написана живым, доступным языком с «вкраплениями» забавных, чисто одесских, историй.

Какая она у нас есть, душа человеческая?

Евгений Голубовский

Два повода были для выпуска этой книги именно сейчас:
в 2011 году исполняется 85 лет с выхода первой книги Исаака Бабеля «Конармия»;
в 2011 году исполняется 100 лет со дня рождения замечательного художника, одессита, иллюстратора «Конармии» Ефима Ладыженского.

Подчеркиваю – это поводы. А причина глубже. Инициатива Всемирного клуба одесситов – установить в городе памятник И.Э. Бабелю, интерес, проявленный тысячами наших земляков, еще раз обнажил простую истину: писателя нужно читать, а раз так, то нужно издавать его книги. В Одессе больше знают «Одесские рассказы» Бабеля, меньше его первую книгу, не менее талантливую, а может быть, более значительную, «Конармию». Именно поэтому мы решили переиздать «Конармию» с иллюстрациями Ефима Ладыженского, дополнив ее «Конармейским дневником», рукопись которого найдена была несколько лет назад. «Конармейский дневник», естественно, не входил ни в девять прижизненных изданий книги в России, ни в многочисленные переводные издания за рубежом.

Как восприняли выход «Конармии»? Вокруг этой книги из 35 новелл сложилась большая литература. Первую всесоюзную их публикацию осуществил Владимир Маяковский, поместив в журнале «ЛЕФ» в 1923 году ряд новелл, затем их начал публиковать журнал «Красная новь»… И все же только в книге можно было понять, что это не отдельные новеллы, фрагменты жизни, это – своеобразная эпопея. Одни воспринимали эти тексты чуть ли не как стихи в прозе, другие видели в книге новелл новый тип романа, но главное – книга никого не оставила равнодушным.

В 1933 году в Париже вышла книга одного из авторитетнейших критиков из русских эмигрантов Марка Слонима «Портреты русских писателей», в которой он пророчески писал: «…его сборник «Конармия» останется в русской литературе как одно из самых страшных изображений революции. Эту книгу будут читать даже тогда, когда забудут самые заглавия тех многочисленных произведений, которые пытались передать быт и пафос гражданской войны в добросовестно-натуралистических описаниях».

В те же тридцатые годы, как только вышла «Конармия» на испанском языке, тогда еще молодой писатель, ставший со временем классиком мировой литературы, Хорхе Луис Борхес написал пронзительное эссе о потрясшей его книге, в которой он обнаружил прием, которым и сам будет пользоваться всю жизнь: «Музыка его стиля контрастирует с почти невыразимой жестокостью некоторых сцен…».

А в Москве Виктор Шкловский в 1924 году в том же журнале «ЛЕФ», где уже печатался Бабель, еще до выхода книги целиком опубликовал свой текст, где ввел понятие «гамбургского счета» – честной спортивной игры, которую позволяют себе профессионалы хотя бы раз в год, чтобы не исхалтуриться. И подвел свой «гамбургский счет» в русской литературе. В этом перечне, где лишь Хлебников был чемпион, Серафимовича и Вересаева нет, они не доезжают до Гамбурга, Горький вызывает сомнения, часто не в форме, Булгаков уже у ковра, а вот Бабель в борцовской форме – но легковес (новеллы как-никак не роман).

Много лет спустя, уже в 60-е годы, Виктор Борисович Шкловский, беседуя с исследователем творчества И. Бабеля Сергеем Поварцовым, сформулировал коротко и жестко:
– Его проза о Первой Конной, во-первых, точна, во-вторых, прекрасна, а в-третьих, непонятно, как это было напечатано.

Среди тех, кто с ненавистью воспринял «Конармию», был и С.М. Буденный, и «рядовой буденовец» Всеволод Вишневский, написавший героическую драму «Первая Конная». Но, к счастью, среди тех, кто защищал книгу Бабеля, был не только В. Маяковский, но и Максим Горький, печатавший еще до революции рассказы Бабеля в журнале «Летопись», а потом, после октябрьского переворота, представлявший для его острых злободневных очерков свою оппозиционную большевикам газету «Новая жизнь». В «Правде» появился буденовский окрик: «Для того чтобы описать героическую, небывалую еще в истории человечества борьбу классов, нужно прежде всего понимать сущность этой борьбы и природу классов, то есть быть диалектиком, быть марксистом-художником. Ни того, ни другого у автора нет…».

Так вот, именно Горький, прочитав эту статью, позволил себе остро и хлестко на нее отреагировать, сказав, что командарм Буденный, «…въехав в литературу на коне и с высоты коня критикуя ее…». Насмешка порой убедительней долгих разъяснений.

Полемика в печати лишь усиливала интерес к книге. За десять лет, а с 1926 года по 1936 год «Конармия» выдержала девять переизданий, вышла на основных европейских языках в Париже, Берлине, Лондоне, Мадриде, Праге, Варшаве…

Задавали ли себе критики, да и читатели, простой вопрос: «На чьей стороне симпатии автора, он «за белых или за красных»?». Естественно, задавали. Но автор писал о другом. Вопрос, который он перед собой поставил, на который отвечают его герои, сформулировал конармеец Матвей Родионович Павлюченко: «Какая она у нас, душа человеческая?». Так вот, не белая, не красная. А израненная, измученная, неприкаянная…
Вообще, сегодня есть возможность взглянуть на «Конармию» Бабеля, на шесть месяцев его участия в польском походе, использовав четыре точки зрения, а значит, получить панорамное виденье. К этому призывает и автор очерка о Бабеле современный писатель Сергей Гандлевский.

Во-первых, это статьи писателя в газете «Красный кавалерист». Их немного. Подписанных псевдонимом К. Лютов всего четыре. Именно с документом на имя Кирилла Васильевича Лютова, полученным в одесском ЮгРОСТа, прибыл в Первую Конную Исаак Бабель. Кстати, ни родителям, ни жене не сообщив о своих планах. В газете четыре статьи, написанные в стилистике Семена Михайловича Буденного. Зная И. Бабеля, можно подумать, что это ироническая стилизация, некая шутка для внутреннего пользования, которая помогала ему сохранять внутреннее равновесие. Трескучая фразеология позволяет не думать о смысле происходящего: «Память о нем не заглохнет в наших боевых рядах. В самых тяжелых условиях он вырывал победу у врага своим исключительным беззаветным мужеством, непреклонной настойчивостью, никогда не изменявшим ему хладнокровием, огромным влиянием на родную ему красноармейскую массу. Побольше нам Труновых – тогда крышка панам всего мира».

Эти четыре статьи мы не включили в этот том, как и сам И. Бабель их никогда впоследствии не перепечатывал.

Иное дело «Конармейский дневник». Текст, который Бабель писал для себя и только для себя. Сейчас, когда он был найден и опубликован, можно согласиться с польским переводчиком и исследователем Е. Помяновским: «Я считаю, что будь известно содержание его военного дневника, приговор Бабелю был бы вынесен раньше».

Думаю, что «Дневник 1920 года» можно поставить в ряд с «Окаянными днями» Ивана Бунина. Наблюдательность, трезвость, честность перед собой и бесстрашие перед ужасами жизни.

«Все бойцы – бархатные фуражки, изнасилования, чубы, бои, революция и сифилис».

«Надо проникнуть в душу бойца, проникаю, все это ужасно, зверье с принципами».

«Жить противно, убийцы, невыносимо, подлость и преступление».

«Стекло к часам 1200 р. Рынок. Маленький еврей философ. Невообразимая лавка – Диккенс, мётлы и золотые туфли. Его философия – все говорят, что они воюют за правду, и все грабят. Если бы хоть какое-нибудь правительство было доброе…»

Еще одним взглядом на события могли бы стать письма. Но их нет. Может быть, пока нет. Среди 371-го письма И. Бабеля, уже опубликованного, нет ни одного личного письма за 1920 год (есть одно письмо К. Лютова в редакцию газеты, но оно выдержано в той же стилистике Лютова-Буденного). Так что третьим аспектом, поворотом, могут стать наброски к «Конармии», авторские решения, которые он фиксирует, понимая, что задача, поставленная им перед собой, нелегкая.

«Никаких рассуждений – тщательный выбор слов».

«Очень просто, фактическое изложение, без излишних описаний».

«Форма эпизодов – в полстраницы».

«Бой, рубка в безмолвии. Начдив. Отдаляюсь. Не в силах вынести».

Всё вынес. И хоть вернулся в Одессу больным, задыхавшимся от астмы, во вшах, но тут же принялся за работу. Одна новелла, вторая… Когда безмерно уставал от «Конармии», брался за другой цикл, раскрепощавший душу, – за «Одесские рассказы». Но главным трудом в течение двух лет считал «Конармию». И оказался прав, так как успех этой книги определил место Бабеля в литературе.

Поймите меня правильно: я считаю наиболее значимым, главным для меня – зрелого, позднего И. Бабеля – его «Пробуждение» и «Ди Грассо», «Справка» и «Фроим Грач», наконец, «Колывушка» и «Гапа Гужва».

И все равно, без «Конармии» нет Бабеля, это фундамент всего его творчества.

Какая она у нас есть, душа человеческая?

Бабель не только поставил перед собой этот вопрос, он, придав повествованию максимальную простоту, сводит к минимуму нравственную оценку событий со стороны главного героя, передоверяя эту работу – читателю.

Общеизвестно, что Юрия Олешу называли «королем метафор». У него действительно метафорическая проза. Но текст «Конармии» взрывается вулканом метафор. Это «поэма в прозе», как записал для себя Бабель. Вот один лишь абзац, которым кончается последний рассказ «Конармии» – «Сын рабби»: «Он умер, не доезжая Ровно. Он умер, последний принц, среди стихов, филактерий и портянок. Мы похоронили его на забытой станции. И я – едва вмещающий в древнем теле бури моего воображения, – я принял последний вздох моего брата».

Удивительно зорок и цепок был взгляд И. Бабеля сквозь простенькие круглые очки. И мне вспомнилось, что Илья Эренбург, уже написав «Люди, годы, жизнь», где есть замечательная глава о Бабеле, решил впоследствии добавить к прозе стихи. Он так и назвал их – «Очки Бабеля».

Средь ружей ругани и плеска сабель,
Под облаками вспоротых перин,
Записывал в тетрадку юный Бабель
Агонии и страсти строгий чин.
И от сверла настойчивого глаза
Не скрылось то, что видеть не дано:
Ссыхались корни векового вяза,
Взрывалось изумленное зерно.
Его ругали – это был очкастый,
Он вместо девки на ночь брал тетрадь,
И петь не пел, а размышлял, и часто
Не знал, что значит вовремя смолчать.
Кто скажет, сколько пятниц на неделе?
Все чешутся средь зуда той тоски.
Убрали Бабеля, чтоб не глядели
Разбитые, но страшные очки.

А сейчас мы предлагаем вам, читатель, взглянуть на кровавое месиво гражданской войны сквозь очки Бабеля.

Что же можно было разглядеть в мареве войны?

«Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» – когда-то в «Капитанской дочке» писал А.С. Пушкин. Гражданская война оказалась не менее бессмысленной и беспощадной. Против кого был организован польский поход? Против Польши, успевшей вырваться из Российской империи, против Польши, столетиями боровшейся за свою независимость и свободу. А кто оказался жертвами войны – еврейское население местечек, польские крестьяне, русские и украинские крестьяне. Запись из дневника: «Разговор с комартдивизионом Максимовым, наша армия идет зарабатывать, не революция, а восстание дикой вольницы. Это просто средство, которым не брезгует партия».

В каждой новелле присутствует смерть. Она становится привычной, как сновидение.

«Она снимает одеяло с заснувшего человека. Мертвый старик лежит там, закинувшись навзничь. Глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежит в его бороде, как кусок свинца».

Что можно после всего этого сказать? И Бабель резюмирует в «Пути в Броды»: «Летопись будничных злодеяний теснит меня неутомимо, как порок сердца».

Война отвратительна. Только к такому выводу может прийти думающий читатель. В свое время первая мировая война родила книги «потерянного поколения». В гражданской войне еще больше нелепости, алогизма, жестокости. И вот в этой экстремальной ситуации Бабель пытается разглядеть душу человека. И находит ее. Поэтому светлой печалью запоминаются и пан Аполек, и сын рабби, и Сашка Христос…

Иллюстрировать стихи очень трудно. А вот Ефим Ладыженский сумел ощутить трагизм бабелевской «прозы в стихах».

Ефим Ладыженский одессит. Окончил до войны Одесский художественный институт, где его учителями были выдающиеся художники – мирискусник А. Гауш, авангардист В. Мюллер и одесский парижанин Т. Фраерман. Е. Ладыженский работал в московских театрах. Но славу ему принесла станковая живопись и графика, циклы картин «Одесса моего детства», «Бабель. Конармия», «Мама». В 1978 году выехал в Израиль, но за вывоз собственных картин с него потребовали такую неподъемную пошлину, что он в знак протеста уничтожил 2000 работ. А еще кое-что «прихватизировало» Министерство культуры СССР, в частности, цикл картин «Бабель. Конармия».

В связи с тем, что картины по мотивам «Конармии» не были выпущены и остались в Москве, в Израиле Ладыженский еще раз обратился к любимой книге и создал 18 графических работ – свое прочтение прозы Исаака Бабеля. Эта графика, находящаяся сейчас в частной коллекции в США, для издания этой книги предоставлена Всемирному клубу одесситов, и с разрешения коллекционера Людмилы Хононовой и дочери художника Виктории Ладыженской мы репродуцируем ее в этой книге.

Судьба Ефима Бенционовича Ладыженского сложилась трагически. В 1982 году он ушел из жизни. Но в музеях мира, в частных коллекциях есть его картины и рисунки.

Художники, писатели живут, пока вызывают интерес их произведения, пока у них есть зрители и читатели, пока живо их воздействие на следующие поколения.

Недавно, приехав в Киев, знаменитый режиссер Эмир Кустурица на вопрос об истоках его творчества ответил: «Один из моих любимых писателей с юности – Исаак Бабель. Думаю, это ощутимо во всех моих сценариях и фильмах».

Возможно, для многих, кто возьмет это издание «Конармии» и «Конармейского дневника», эта встреча с бабелевской прозой будет первой. И прочитав ее, они задумаются, какая она у нас есть душа человеческая.

Юрий Михайлик. «Край моря», Одесса, 2001

"РАССЕЯННЫЕ В МИРЕ ГОЛОСА..."

Юрий МихайликЮрий МихайликЮрий Михайлик. «Край моря», Изд-во «Друк», Одесса, 2001, 128 стр., тираж 500 экз, ISBN 966-7934-04-7Юрий Михайлик. «Край моря», Изд-во «Друк», Одесса, 2001, 128 стр., тираж 500 экз, ISBN 966-7934-04-7

Русская литература изначально жила путешествиями - то хождением купца Афанасия Никитина в загадочную Индию, то радищевским - из Петербурга в Москву, то пушкинским - в Арзрум... А теперь вот передо мной путь из Новороссийского края на край моря. Бесконечный, как Млечный Путь, тяжкий, как труд познания, и пронзительный, какой только и может быть истинная поэзия.

Представлять Юрия Михайлика одесскому читателю, убежден, нет нужды. Его, как и его стихи, знают, помнят, а главное - любят. Представлять Юрия Михайлика читателю из Австралии, где он живет уже восьмой год, боюсь, мне не под силу. Не уверен, что на том краю моря вообще нужна поэзия, тем более русская. Во всяком случае, так это представляется отсюда, из глухой провинции у Черного моря.

...К отъезду Юрия Михайлика в 1993 году Всемирный клуб одесситов выпустил его поэтический сборник "Плюс четырнадцать", эпиграфом к первому стихотворению которого стояли строчки Иосифа Бродского: "Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря", а к последнему - Александра Кушнера:
"Времена не выбирают, в них живут и умирают..." Прошло семь лет, и новая книга - "Край моря" убеждает меня, что поэт остался верен этим двум максимам, этим нравственным ориентирам.

Нет, это не значит, что поэзия Юрия Михайлика не изменилась. В ней стало больше бели, больше мудрости.

Одессе не хватает Юрия Михайлика, ему (я это знаю, чувствую) не хватает Одессы. Нас связывают море, телефонные провода и человеческая боль, которая на любом континенте остается человеческой болью.

Я очень рад, что новую книгу стихов Юрий Михайлик предложил Всемирному клубу одесситов. Рад, что всемирность и всемерность его поэзии найдет читателя. Убежден, что Юрий Михайлик - очень крупный поэт, не в полной мере оцененный и читателем (бывшим всесоюзным и нынешним всемирным), и критикой. И надеюсь, что новая книга вернет его поэзию в контекст литературной жизни на любом краю моря.

В одном из своих стихотворений Юрий Михайлик пишет: "Рассеянные в мире голоса все удаленней слышатся и реже..." И хотя поэты - пророки, воспротивимся этому предвиденью, соберем рассеянные в мире голоса, возвратим их читателю.

Евгений Голубовский

«Возвращение "Ковчега"», Одесса, 2002

ВОЗВРАЩЕНИЕ "КОВЧЕГА"

«Возвращение "Ковчега"», Изд-во «Друк», Одесса, 2002, 132 стр., тираж 150 экз, ISBN 966-7934-83-7«Возвращение "Ковчега"», Изд-во «Друк», Одесса, 2002, 132 стр., тираж 150 экз, ISBN 966-7934-83-7Есть книги, которые долгие годы мечтаешь увидеть, подержать в руках. Вроде бы они существуют, но не встречаются ни в библиотеках, ни у коллекционеров. К таким книгам относится поэтический сборник "Ковчег".

В 1968 году, когда в Москве вышла из печати книга воспоминаний Эмиля Миндлина "Необыкновенные собеседники", я прочитал о том, что в Феодосии за несколько месяцев до захвата ее красными, за несколько месяцев до немыслимых расстрелов и казней, вышла поэтическая книжка, объединившая под одной обложкой стихи крымских, московских и одесских поэтов.

То, что Максимилиан Волошин, со дня рождения которого в 2002 году исполняется 125 лет, был тесно связан с Одессой, я хорошо знал. Здесь, в издательстве "Омфалос", вышли его переводы из Верхарна, здесь он дружил с поэтическим "Юго-Западом". Кстати, в то время Максимилиан Волошин называл Одессу "последним сосредоточием русской литературы и умственной жизни". Прошло короткое время, и эту роль, благодаря самому Волошину, исполнил Крым. Но, оказывается, не Волошин привез в Крым стихи одесситов, а Александр Соколовский. Об этом рассказывал Эмиль Миндлин. Я узнал его адрес, мы переписывались, Миндлин собирался приехать в Одессу и привезти сохранившийся у него "Ковчег" - один из ста, выпущенных в 1920 году. Увы, не случилось. Эмиль Миндлин болел, переписка
наша продолжалась, и он прислал мне ксерокопию стихотворения (увы, опубликованного посмертно) Анатолия Фиолетова.

Альманах поэтов "Ковчег", Феодосия, 1920Альманах поэтов "Ковчег", Феодосия, 1920"Анатолия Фиолетова лично я не знал. Стихи его сохранились в альманахе "Ковчег", - писал мне Э. Миндлин, - у меня только один экземпляр альманаха. Там же стихи Соколовского, с которым я некоторое время в Феодосии был близок. Соколовский эмигрировал в 1920 году. Там же стихи Бабаджана - его я любил. Я был последним, кто виделся с ним перед его трагической смертью. Он был расстрелян в 1920 году, по-моему, просто по недоразумению (тогда Эмиль Львович даже не решился написать, что Вениамин Бабаджан был расстрелян красными в череде численных белых офицеров, оказавшихся в Крыму. - Е. Г.). Книга его с дружеской надписью у меня сохранилась ("Сезанн")".

Эмиль Миндлин разрешил, хоть сам он в такую возможность не верил, если придет время переиздать "Ковчег", воспользоваться его статьей.

Время действительно долго не приходило. А в сбор-пике были не только малоизвестные стихи М. Волошина, М. Цветаевой (их, как видно, дала ее сестра - Анастасия, находившаяся в те дни в Крыму), И. Эренбурга, О. Мандельштама, но и впервые опубликованные за пределами Одессы стихи Эдуарда Багрицкого, одесситов Вениамина Бабаджана, Елены Кранцфельд, Александра Соколовского...

Поиски книги во всех (!) одесских библиотеках и частных собраниях успеха не принесли. Я знал, что один экземпляр есть в музее М. Волошина в Коктебеле, но, увы, полученная оттуда ксерокопия из-за плохого качества не давала возможности не только перепечатать, но и прочесть его.

А сборник этот, свидетельствуют И. Эренбург и Э. Миндлин, вышел не просто в спешке, а молниеносно - без корректуры. Стихи писались от руки и набирались. Многие тексты воспроизводились по памяти. Так, к примеру, знаменитое стихотворение А. Блока, к тому времени не опубликованное, но бывшее на слуху у поэтической богемы, настолько отличается от оригинала, что его даже нет смысла комментировать. Те, кто хочет знать Блока истинного, должны посмотреть собрание сочинений, те же, кто хочет знать, как это стихотворение бытовало в памяти (метод Бунина, Катаева при воспроизведении цитат), должны прочесть сборник "Ковчег".

И тут мне пришла поистине счастливая мысль. В большой серии "Библиотека поэта" том И. Эренбурга подготовил известный исследователь его творчества Борис Яковлевич Фрезинский. Значит, у него есть доступ к "Ковчегу". Когда-то в Одессе мы знакомились с Борисом Яковлевичем, он публиковал переписку И. Эренбурга с Б. Полевым, связанную и со мной. И я решил позвонить ему. Результат оказался неожиданным и, прямо скажем - потрясающим. У Б. Я. Фрезинского был "Ковчег" из библиотеки Эренбурга. Причем в этом сборнике в двадцатые годы, когда Илья Григорьевич вернулся из Крыма и показал книжку Марине Цветаевой, она аккуратно выправила все свои стихи. Исправил описки, опечатки в своих текстах и сам Эренбург.

И тогда родилась мысль издать этот сборник как литпамятник времени - таким, каким он хранился в библиотеке Эренбурга. Ведь стихи Фиолетова и Бабаджана, Кранцфельд и Соколовского станут нам известны по этим - и только по этим - источникам.

Так спустя чуть более 80 лет возвращается "Ковчег". Мы решили издать его вновь-таки как библиофильское издание в 150 экземпляров (вопрос, было в 1920 году сто или сто пятьдесят экземпляров, до сих пор вызывает споры), причем как "art-book", сопроводив сборник иллюстрациями одесского скульптора Александра Князика.

Рукописи не торят? Книги тоже не горят! Более того, иногда наступают счастливые просветы, когда можно переиздать те из них, что казались навеки утерянными и забытыми.

И последнее. Эта книга, безусловно, требовала бы тщательных комментариев. Но так получилось, что исследователь творчества М. А. Волошина Владимир Петрович Купченко опубликовал статью о литературной жизни Феодосии в 1920 году, которая восполняет отсутствие комментария к этой книге. Я связался с В. П. Купченко, позвонив ему в Петербург (он как раз получил из печати первый том жизнеописания Волошина), и получил от него разрешение опубликовать в этом сборнике как комментарий его статью, напечатанную в редком литературоведческом журнале "De visu".

Думаю, небезынтересными будут здесь и феодосийские очерки Осипа Мандельштама. Все это создаст объемную картину последних дней белого Крыма, так и не ставшего "островом Крым".

Как-то прочитал мрачную шутку Марка Твена: "Какая жалость, что Ной со своей компанией не опоздали на Ковчег". И еще раз вспомнил уже не библейские, а наши времена, 1920 год, и захотелось перефразировать американского сатирика: "Какое счастье, что Ной со своей компанией успели создать Ковчег - тот "Ковчег", который продолжит плавание в мировой литературе".

Евгений Голубовский

ВЛАДИМИР ПЯСТ. «ПРЕДЧУВСТВИЕ ОГРАДЫ», ОДЕССА, 2000

"БЕССМЕРТЬЕ БРОСИМ И ЕМУ"

Владимир Пяст. «Предчувствие ограды», Изд-во «Друк», Одесса, 2000, 96 стр., тираж 150 экз, П 4700000000/2000Владимир Пяст. «Предчувствие ограды», Изд-во «Друк», Одесса, 2000, 96 стр., тираж 150 экз, П 4700000000/2000В 1823 году в Одессу, в ссылку, прибыл Александр Пушкин.

В 1933 году в Одессу, в ссылку, прибыл Владимир Пяст.

И те и эти времена были еще "вегетарианскими", пользуясь словами Анны Ахматовой, которая любила Пушкина и которую высоко ценил и любил Пяст, - власти могли себе позволить ссылать на юг, к Черному морю.

Еще несколько лет назад я бы написал, что имя Пяста безжалостно и противоестественно выпало, вычеркнуто из русской литературы. Но в 1989 году в Москве вышел журнал "Наше наследие" с публикацией Т. Ф. Фоогд-Стояновой, а в 1997-м "Новое литературное обозрение" переиздало подготовленную знатоком "серебряного века" Романом Тименчиком (когда-то рижанином, а ныне профессором Иерусалимского университета) книгу мемуаров Владимира Пяста "Встречи", куда в раздел приложений включена и его "Поэма в нонах".

И все же Владимир Пяст - поэт остается и сегодня вне литературного процесса. Между тем его стихи ценили Александр Блок и Николай Гумилев, Осип Мандельштам и Велимир Хлебников - поэты не только разных направлений, но и вкусов. Ему посвящали статьи, строки в мемуарах и, конечно, стихи. Строка, давшая название этому вступлению, взята из поэмы Хлебникова "Жуть лесная":

Сюда нередко вхож и част 
Пястецкий, или просто Пяст. 
В его убогую суму 
Бессмертье бросим и ему. 

Такие слова неистового Велимира дорогого стоят.

Владимир Алексеевич Пестовский (по семейной легенде, потомок польского королевского рода Пястов - отсюда и псевдоним) родился в Петербурге в 1886 году. Писал стихи с детства, но первый сборник - "Ограда" выпустил в 23 года в издательстве Вольфа, к тому времени, когда десятки его стихотворений были опубликованы в сборниках, альманахах и журналах символистов.

Александр Блок в "Записных книжках" в 1916 году называет Пяста в числе четырех ближайших друзей. Для Владимира Алексеевича Блок был кумиром, высшим достижением традиции, начатой Владимиром Соловьевым. Это не помешало Пясту разорвать отношения с Блоком, когда тот написал "Двенадцать". Помирились они весной 1921 года, но это означало не уступку Пяста, а изменение взглядов Блока, его новое отношение к "тайной свободе". И среди тех, кто нес на руках гроб с телом Александра Блока, был Владимир Пяст.

Владимир Алексеевич не принял "октябрьского переворота". В двадцатые годы он занялся переводами, мемуарами, теорией стихосложения, а потом... шахматами, шашками, даже плаванием. Можно было бы переиздать пособия Пяста по шахматам и шашкам или по плаванию, но вряд ли они ввели бы нас в духовный мир этого человека.

Наиболее точным воплощением эстетики "младших символистов" осталась его книга "Ограда", куда вошли стихи 1903-1907 годов. Но ее, как и двух других сборников стихов - "Львиная пасть" и "Третья книга лирики", нет даже в одесской научной библиотеке имени Горького. Поэтому предпринять подобное переиздание мне казалось нравственным долгом.

Была тут и личная причина. Много лет я знаю Наталью Филипповну Полторацкую. В 1953 году она учила меня, студента политехнического института, английскому языку. Потом, познакомившись с ее мужем Николаем Алексеевичем Полторацким, я вошел в их дом, в круг их друзей. И тогда узнал, что, приехав в 1933 году в Одессу, Владимир Пяст женился на свояченице профессора Аркадия Ивановича Скроцкого - Клавдии Ивановне Стояновой, став приемным отцом и Наталье Филипповне, и ее сестре Татьяне Филипповне. Основываясь на материалах семейного архива Полторацких, я писал об одесской жизни Пяста в местных газетах "Комсомольська Iскра" и "Вечерняя Одесса", впервые в советское время опубликовал портрет поэта работы Юрия Анненкова (тот, что воспроизведен на обложке этой книги). Но время печатать книгу стихов Пяста пришло лишь сейчас.

Итак, жил в Одессе в середине тридцатых годов удивительный человек, "безумный Пяст", как говорил он сам о себе. Литература из Одессы "уехала", а он был последним мостиком, последним осколком "серебряного века", который ОГПУ подарило Одессе. Здесь он переводил пьесы, готовил "голосовую партитуру" для спектакля театра Мейерхольда "Борис Годунов". Всеволод Мейерхольд и вытащил в 1936 году Пяста в Москву. А в 1940-м Владимир Пяст умер от рака легких и горла - мистически предопределенная смерть для блестящего чтеца и поэта. Кстати, за рубежом сообщения о его смерти и некрологи появились много раньше: друзья считали, что он покончил с собой в сталинском ГУЛАГе.

Выражаю благодарность всем, кто помог в издании этой книги, и особенно Наталье Филипповне Полторацкой и Татьяне Филипповне Фоогд-Стояновой, чьи устные рассказы давали мне основу для размышлений и чьими документами и воспоминаниями я воспользовался, составляя приложения к книге стихов.

Прочитав все, что было мне доступно из написанного Пястом, я еще раз осознал, сколь пророчески мыслят поэты. Назвав в 1909 году свою книгу "Ограда", Владимир Пяст словно предчувствовал ту ограду, которая будет сопровождать его в советские десятилетия.

Евгений Голубовский

Наталия Крандиевская-Толстая. «Свет уединенный», Одесса, 1999

БЛАГОСЛОВЕННЫ ВЕЧНОЙ НОВИЗНОЙ

Наталия Крандиевская-Толстая. «Свет уединенный», Одесса, 1999, 94 стр., тираж 100 экзНаталия Крандиевская-Толстая. «Свет уединенный», Одесса, 1999, 94 стр., тираж 100 экзКончается XX век. Может быть, этим вызвано пристальное внимание к его литературе, в частности, к поэзии, дающей возможность увидеть, ощутить кардиограмму души - и человечества как единства, и человека как индивидуальности. Естественно, наиболее устойчивый интерес вызывают вершины духа, самобытные поэты со своим, ни на кого другого не похожим, сердцебиением. И это же порождает белые пятна - непрочитанные, непонятые, неуслышанные массивы поэзии. Хоть в них - если вглядеться пристальней-не только общие тенденции, но и отражение массового сознания, быть может, более точное, чем в творчестве тех, кого величают властителями дум.

В моем представлении непрочитанными оказались сейчас, в конце века, практически все поэты одесской поэтической школы, исключая разве что Багрицкого. И не потому, что Вениамин Бабаджан, Анатолий Фиолетов, Михаил Лопатто, Зинаида Шишова, Александр Биск, Юрий Олеша и многие, многие другие не были истинными поэтами. Просто в России, как, быть может, нигде, возник избыток поэтических дарований. Читающей публике предстояло осознать, вместить опыт Петербурга и Москвы, где рождались поэтические школы, выпускались журналы и альманахи, где интеллигенция оказалась втянутой в скандалы вокруг борьбы литературных групп. А в провинции - так воспринималось тогда и теперь- существовал литературный фон. Правда, без свиты (без фона) не ощутишь величие короля. Да и биение жизни явственней слышишь сквозь тот самый "второй ряд", ближе стоящий к земле, чем к небу. Может быть, именно поэтому в последнее десятилетие, пытаясь осознать, что же принесла с собой литература XX века, исследователи, публикаторы, читатели пристальней вглядываются не только в ключевые фигуры Блока и Хлебникова, Маяковского и Кузмина,Цветаевой и Пастернака, Гумилева и Ахматовой, но и перечитывают сборнички полузабытых поэтов.

Наталия Крандиевская-ТолстаяНаталия Крандиевская-ТолстаяТолько библиофилы могут сегодня вспомнить, что в Одессе, в издательстве "Омфалос" (одном из самых культурных и элитарных по тем временам), вышла в 1919 году книга стихов Наталии Васильевны Крандиевской-Толстой. Это был второй сборник ее стихов. После него - уже в Берлине - она издала в 1922 году еще одну поэтическую книгу: "От лукавого". И казалось - навек выпала из потока русской словесности. Но порой одно стихотворение переживает годы, иногда посмертные издания вновь возвращают поэта в литературу. И читатель ощущает, что в многообразии поэтических имен XX века еще больше имен оказались "прозеванными", пользуясь определением Виктора Шкловского, сказавшего о Сигизмунде Кржижановском - "прозеванный гений".

Но все же вернусь к стихам Наталии Крандиевской. Недолго она жила в Одессе, куда вместе с мужем - Алексеем Николаевичем Толстым - попала, спасаясь от революции. Затем - эмиграция. Тоже недолгая, так как "третий Толстой" (по определению Ивана Бунина) предпочел вернуться в СССР, стать любимцем "вождя народов", чем сносить тяготы эмиграции. Но это уже последующая жизнь. А тогда, в 1919 году в Одессе, Алексей Толстой писал пьесы и прозу, а Наталия Крандиевская - стихи. И эти ее, вроде бы простенькие, стихи так точно влились в мир южнорусской поэзии, что на долгие годы запомнились и Валентину Катаеву, и Юрию Олеше. Дело в том, что литературным учителем Крандиевской был Иван Бунин с его вещным, точным, зримым поэтическим миром. У Крандиевской это множилось еще и на женственность, на петербургскую философичность и - главное -на подлинную страсть.

Сухой и серый лист маслины, 
Кружащий по дороге низко, 
И пар, висящий над долиной, —
Все говорит, что море близко…

А.П. Файдыш. "Портрет матери Н.В. Крандиевской"А.П. Файдыш. "Портрет матери Н.В. Крандиевской"Но не эта точность, не эта изобразительность сделали Наталию Крандиевскую большим поэтом. Для этого потребовались переживания посильней, чем революция и эмиграция, как это ни кощунственно звучит. Поэтом Крандиевскую сделала боль, человеческая боль. Она так долго была счастлива в своей семье, в замужестве, в воспитании детей, что уход Алексея Толстого стал для нее трагедией. И боль родила, воскресила в ней поэта. Потом к этому прибавилась горечь блокады Ленинграда, затем - осознание того, что произошло за тридцать-сорок лет не только с ней, со страной... Личная трагедия позволила увидеть трагизм мира. К девочке, писавшей когда-то изящные, красивые стихи, пришла поэтическая воля.

Н.В.Крандиевская. Пушкин. Голова. 1914. Горельеф. Тонированный гипс. (ВМП)Н.В.Крандиевская. Пушкин. Голова. 1914. Горельеф. Тонированный гипс. (ВМП)А муза не шагает в ногу -
Как в сказке, своевольной дурочкой. 
Идет на похороны с дудочкой, 
На свадьбе - плачет у порога...

Н.В. Крандиевская. "Скиф", 56 х 60 х 45 см , гипс тонированный , Тарусский краеведческий музейН.В. Крандиевская. "Скиф", 56 х 60 х 45 см , гипс тонированный , Тарусский краеведческий музейУже после смерти Н. В. Крандиевской-Толстой (21.01 / 2.02/1888 - 17.09.1963) вышли книги ее стихов "Вечерний свет" и "Дорога". Тогда-то и стало понятно, что эту "забытую" поэтессу нужно прочитать заново - и не только последние стихи, но и ранние, понять, как взрослела ее поэзия. "Благословенны вечной новизной" - это строка Крандиевской. И мы, через восемьдесят лет перечитывая ее "одесскую книгу", благословенны этой новизной открывания и открытия.
Спасибо Одесскому литературному музею, взявшемуся за давно назревшее дело воскрешения ушедших и, его возвращения в литературный процесс сегодняшнего дня того, что все эти годы жило в нем подспудно. И спасибо великой русской литературе, в которой еще есть столько непрочитанных, недочитанных, неосознанных страниц. Наталия Васильевна Крандиевская писала в 1954 году:


Рожденная на стыке двух веков, 
Крещенная в предгрозовой купели,
Лечу стрелою, пущенною к цели, 
Над заревом пожаров и костров...

Вот и долетает к нам эта стрела. Из 1919 года в 1999 год. Чтобы мы еще острее ощутили и Россию, которую мы потеряли, и время, в которое живем. Спасибо Центру современного искусства "Одесса", художнице Ларисе Нестеренко, за желание не только прочитать, но и увидеть этот art-book.

Евгений Голубовский

 

Вера Инбер. «Цветы на асфальте», Одесса, 2000

ОТКРЫТЫЙ ПЕРЕЛОМ СУДЬБЫ

Вера Инбер. «Цветы на асфальте», Изд-во «Друк», Одесса, 2000, 90 стр., тираж 150 экз, И 4702010202/2000Вера Инбер. «Цветы на асфальте», Изд-во «Друк», Одесса, 2000, 90 стр., тираж 150 экз, И 4702010202/2000Вера Михайловна ИнберВера Михайловна ИнберДля заглавия этой статьи я взял формулировку, найденную в телепередаче "Конец века" режиссером Олегом Сташкевичем. Там речь шла не о Вере Михайловне Инбер, но жизнь такова, особенно у людей творческих, что нередко события внешние оказывают настолько разрушительное действие на внутренний мир, что сравнить это можно действительно с открытым переломом - не руки или ноги, а судьбы.

Одна из самых весёлых, искрящихся одесских поэтесс начала века Вера Инбер одинаково легко писала забавные статьи о парижской моде, где учила быть современными, одеваться (а когда следует - раздеваться) одесских дам, акварельно-тонкие, акмеистские по точности, стихи, которые не мешали ей же, забавляясь, писать о груме Вилли, о сороконожке, даже о "девушке из Нагасаки", естественно, не догадываясь, что последнее стихотворение уйдёт в народ, станет на целый век любимой блатной песней не только Одессы, но всех лагерей, которые смогла вместить её родина.

Вера Инбер. «Цветы на асфальте», Изд-во «Друк», Одесса, 2000

Казалось, что из всех литераторов Одессы ей уготована самая светлая, самая яркая судьба. Но Вера Инбер (это по мужу, по фамилии журналиста Натана Инбера, чью статью мы также публикуем в этой книжке, а в девичестве - Вера Шпенцер) была двоюродной сестрой Льва Давидовича Троцкого, не раз проживавшего в их одесском доме. Надо ли объяснять, что после высылки Троцкого из СССР, после сталинского указания выкорчевать всех его сторонников, уничтожить всех его близких, для Веры Инбер началась другая жизнь, другая эпоха. Не знаю, как вела она себя в бурях житейских, но отражение того, что произошло с ней, нельзя не увидеть в её творчестве. Писательницу "выпрямили". Постепенно ушли "брызги шампанского", ушла ирония, осталась верность (или показная верность) генеральному курсу. Это и был открытый перелом судьбы.

Сейчас, в 2000 году, когда Вере Инбер исполнилось бы 110 лет (она родилась 10 июля 1890 года в Одессе, умерла 11 ноября 1972 года в Москве), можно сказать, что, к сожалению, в Большую Русскую Литературу Вера Инбер не вошла. Сегодня её забыли и представители следующих поколений, и немногие оставшиеся современники. Но могла войти в настоящую литературу, для этого в юности у неё были все основания. Быть может, доказательством и послужит изданная нами книга статей и стихов. Кстати, составляя антологию поэзии XX века, Евгений Евтушенко включил туда не "Пять ночей и дней", которые учили в школах, не "Пулковский меридиан" - за которые Вера Инбер была награждена сталинской премией - а всего одно раннее одесское стихотворение.

Вернёмся из наших дней в 1912 год. В этом году у 22-летней одесской поэтессы Веры Инбер в Петербурге, в журнале "Солнце России", опубликовано первое стихотворение "Севильские дамы", и в том же
году она начинает в Одессе публиковать цикл статей "Цветы на асфальте", а в 1913 году читать лекции под тем же названием.

Современники оставили ряд отзывов об этой лекции, где подчеркивали (цитирую по журналу "Одесское обозрение театров"):

"Красивая лекция, может быть, слишком богатая, "варварски" богатая красочными этикетками, сравнениями, отступлениями... После разбора главных, наиболее ярких, значительных этапов развития моды лекторша перешла к моде наших дней и явилась её восторженным апологетом".

Кстати, в это же время, не называя жену по имени, о ней, о её восприятии моды написал статью Натан Инбер, её мы, как приложение к трем статьям Веры Михайловны, нашли для этого сборника в старых подшивках газет.

Ещё одним своеобразным комментарием к этой части книги, надеюсь, станут фотографии художника Василия Рябченко. Он работал в современной моде и как бы изнутри комментирует идущие там поиски. Этот цикл фотографий условно, конечно, можно назвать "цветы и корзины" или "цветы на матраце".

Но вернемся к творчеству писательницы. Всё же главным для Веры Инбер были не статьи о моде, не статьи о Париже, а, конечно, стихи. В 1914 году в Париже она издала первую книгу "Печальное вино", в 1917 году в Петрограде вторую книгу - "Горькая услада". Это был ещё поиск стиля, поиск себя. И лишь в 1922 году перед окончательным отъездом из Одессы, в родном городе, она совсем как сейчас, за свой счет - "издание автора", выпускает давно ставший библиографической редкостью третий сборник - "Бренные слова". Думается, лучшую свою книгу стихов.

Удалось разыскать забытую заметку Эдуарда Багрицкого, где он откликнулся на только что вышедшую книгу. Отнюдь не комплиментарно, достойно. Э. Багрицкий подписал рецензию своим первым псевдонимом "Desi". Вероятно, поэтому она надолго выпала из круга внимания исследователей.

Уехав из Одессы, Вера Михайловна в Москве пишет стихи и прозу, в частности, поэтичную и яркую повесть об Одессе - "Место под солнцем". Но это всё до 1927 года. И хоть в печати повесть появилась в 1928 году, с 
года высылки Троцкого и последовавших за этим событий, так радостно, так легко и поэтично Вера Инбер уже не писала.

Никого нельзя обвинять в отсутствии героизма. Можно лишь посочувствовать тому, что пережила эта хрупкая, маленькая женщина за последующие 45 лет. Почему Сталин, уничтожив всех родичей Льва Троцкого, не тронул писательницу? Можно ли разгадать психологию тирана?.. Но Вера Инбер, думается, все эти годы провела под пятой страха, результатом которого и стал перелом в творчестве.

Пришло время вернуть читателю забытую и плохо прочитанную Веру Инбер.

Евгений Голубовский

Анатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000

Анатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000, 94 стр., тираж 100 экзАнатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000, 94 стр., тираж 100 экз Фиолетов Анатолий (Шор Натан Беньяминович) (1897-1918)Фиолетов Анатолий (Шор Натан Беньяминович) (1897-1918)ИТАК, ИТОГ

В истории литературной Одессы есть период, о котором написаны десятки книг, сотни статей. Это двадцатые годы. Иногда кажется, что об этом уже все всем известно. Имена Юрия Олеши, Ильи Ильфа, Эдуарда Багрицкого начали покрываться хрестоматийным глянцем. Но нет-нет, и совершается открытие.

...На рукописи своей первой большой поэмы "Трактир" Эдуард Багрицкий четко вывел: "Памяти Анатолия Фиолетова". Это был едва ли не единственный случай, когда Багрицкий посвятил кому-то свои стихи. Но поэт не ограничивается именем и фамилией человека, который сегодня уже никому не известен, - он пишет стихи, посвященные Фиолетову.

Печальной памяти твоей 
Я строки посвящаю эти:
О нищете пустынных дней. 
О голодающем поэте. 
Я знаю, ты стоишь за мной, 
Тайком давая указанья...

Кто же это, чье право давать себе "указанья" признавал Багрицкий?

Внимательно изучаем томики его стихов. Стихотворение "Перед отъездом" Эдуард Багрицкий написал, когда его призвали в армию. И в нем две строчки:

Придет Анатолий Васильевич или нет? 
Придет ли проститься с поэтом, на войну уезжающим?

Кто он такой, Анатолий Васильевич? Автор примечаний к стихам, близкий друг Багрицкого, поэт Владимир Нарбут, пишет:
"Анатолий Васильевич - поэт А. Фиолетов, один из близких друзей Багрицкого; погиб в конце 1918 года от руки бандитов.
Багрицкий высоко ценил творчество А. Фиолетова и особенно его самого, как талантливую, незаурядную личность". Талантливый поэт, незаурядная личность. Но кто, где, когда читал его стихи? Кто, что знает о нем самом?

НА СЛУЖБЕ В УГОЛОВНОМ РОЗЫСКЕ

Итак, вернемся к сведениям, которые сообщает В.Нарбут. Поэт Анатолий Фиолетов погиб в Одессе 80 лет тому назад. Сведения, прямо скажем, не слишком оптимистические для начала поисков.

В памяти старожилов сохранялись некоторые подробности смерти Фиолетова, причем абсолютно разные. По одной версии, его застрелили на улице налетчики. Согласно другой, Фиолетова убили те же налетчики, приняв его за брата - сотрудника уголовного розыска. Третья же версия, наиболее часто упоминаемая: не брат, а сам Фиолетов служил в угрозыске и погиб во время боевой операции.

Так или иначе, имя Фиолетова связывалось с уголовным розыском... Это уже была хоть и тоненькая, но все же нить для дальнейшего поиска. И именно она все осложнила. Выяснилось, что никаких документов Одесского уголовного розыска 1918 года не сохранилось.

Прошел год с начала наших поисков, но знали мы о Фиолетово не намного больше, чем вначале. Правда, к тому времени мы имели фотографию, которую передала нам Л. Г. Багрицкая, вдова поэта. На ней Эдуард Багрицкий и Анатолий Фиолетов в Одессе в 1917 году.

Посчастливилось найти человека, который работал с Фиолетовым. По рассказу старейшего одесского юриста И. В. Шерешевского, после Февральской революции 1917 г. на Преображенской улице помещалась милиция, в которую входил и сам розыск. Состав сотрудников был чрезвычайно разношерстным. Тут и "король одесского розыска" Гончаров, который пришел из старого сыска, и новичок-интеллигент, который не умел даже держать оружие, и студенты университета. Среди них - будущий юрист, а пока что инспектор розыскного отдела Фиолетов.

Анатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000, 94 стр.Анатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000, 94 стр.Анатолий Фиолетов. «О лошадях простого звания», Одесса, 2000, 94 стр.

- С Фиолетовым я познакомился, - рассказывал Илья Вениаминович, - в начале лета 1917 года, когда начал работать в милиции. Тогда там служил еще и брат Фиолетова - Остап Шор.

После этого показалась справедливой версия, по которой Фиолетова убили, спутав с Остапом. Но самое удивительное было впереди. Оказывается, что осенью 1917 года все студенты, в том числе и Анатолий с Остапом, были уволены из розыска. Выходит, что смерть Фиолетова никакой связи с угрозыском не имела: ведь он погиб через год, в конце 1918-го.

- Осенью 1917-го, - заканчивал свой рассказ Илья Вениаминович, - я потерял из поля зрения Фиолетова. Слышал, что он погиб. А от Остапа Шора мне как-то через несколько лет передали привет из Москвы. На память о Фиолетове осталось вот это.

Илья Вениаминович показывает одесский поэтический альманах "Чудо в пустыне" с автографом "уважающего инспектора и любящего Анатолия Фиолетова". Позднее такой же альманах с автографом А. Фиолетова - А. А. Скальковскому мы увидели у профессора А. В. Недзведского, который знал о наших поисках, подарил его одному из нас.

ВСТРЕЧА НА ТВЕРСКОМ БУЛЬВАРЕ

Понадобилось много времени и помощь многих людей, прежде чем было назначено это свидание на Тверском бульваре. Свидание с Остапом, братом Анатолия Фиолетова, с человеком, который послужил Ильфу и Петрову прототипом для создания образа Остапа Бендера.

- О брате как о поэте вряд ли я могу вам что-нибудь сообщить, сразу сказал Остап, - а вот обстоятельства его смерти я до сих пор помню во всех деталях.

Дело в том, что после уголовного розыска Анатолий вернулся... в уголовный розыск. Он все время ощущал потребность в острых действиях, в смене впечатлений. Это помогало ему писать стихи. В это время И. В. Шерешевский там уже не работал, поэтому он об этом, естественно, ничего не знал.

Днем 14 ноября 1918 года Анатолий и агент угрозыска Войцеховский были на задании в районе Толкучего рынка. Возвращаясь, они зашли позвонить по телефону в мастерскую, которая помещалась на Большой Арнаутской в доме №100. Следом за ними туда вошли двое неизвестных. Один из них подбежал к Анатолию. Анатолий сделал попытку вынуть из кармана пистолет, но незнакомец, который стоял в стороне, опередил его. Пуля догнала и Войцеховского, опытного старого работника, хоть он и попытался выскочить из мастерской.

Как потом удалось выяснить, за Анатолием и Войцеховским неизвестные следили еще на толкучке и, воспользовавшись тем, что они вошли в небольшое помещение, свели счеты с сотрудниками уголовного розыска.

В старых одесских газетах за эти числа вы сможете найти некрологи и от семьи, и от "Зеленой лампы", и от жены Анатолия - поэтессы Зинаиды Шишовой.

Я был младше Анатолия и плохо помню его окружение. Часто к нам домой приходил Эдуард Багрицкий. Он дружил с Анатолием. Издавался какой-то гимназический журнал. Возможно, оба принимали в нем участие. Но точно не помню. Стихи Анатолия нужно искать в периодике.

В КУРГАНАХ КНИГ

Где печатался поэт Анатолий Фиолетов? Что успел издать? В примечаниях к произведениям Эдуарда Багрицкого В.Нарбут называет сборник "Зеленые агаты", который был издан в Одессе в 1914 году. И все-таки существование этого сборника казалось еще одной легендой, которая возникла вокруг имени Анатолия Фиолетова. Ни в одном из одесских книгохранилищ не удалось обнаружить эту книжку. Может, ее и не было? Особенно настораживал 1914 год, потому что в это время никто из тех, кто позже входил в "Зеленую лампу", и не мог еще мечтать о сборнике. Но книжка все-таки существовала. Посчастливилось найти это одесское издание в Государственной Петербургской Публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Тоненькая книжечка в 31 страницу, в ней напечатано 25 стихотворений. В альманахах "Авто в облаках", "Серебряные трубы", "Чудо в пустыне" было найдено еще два десятка стихотворений. Безусловно, Фиолетов печатался во многих периодических изданиях, выходивших тогда в Одессе. Нашли мы и опубликованные, уже после смерти поэта его друзьями, стихи в харьковских журналах, в феодосийском альманахе "Ковчег".

Очень точно охарактеризовал творчество Фиолетова в статье, посвященной памяти погибшего друга и опубликованной в Одессе в 1918 году, Борис Бобович.

"В его наивных, немного детских, немного ироничных стихах такая бездна художественной утонченности, такая гармоничная волна хорошего вкуса и благородного чутья, такая чарующая доброта..."

За несколько лет творчества этот поэт прошел сложный путь. В его стихах чувствуется влияние Маяковского (вспомним, стихи Маяковского и Шершеневича одесситы включили в свой альманах "Чудо в пустыне"), но все же о Фиолетове в 1916-1918 годах можно уже говорить как о сложившемся поэте, близким по духу к русским поэтам-футуристам, таким как Е. Гуро, В. Маяковский, В. Хлебников.

Многие считали лучшим из того, что было написано одесситами в те годы, "Предутренний час" Фиолетова и его стихи о животных - "О собаках" и "О лошадях". Сквозь годы эмиграции в памяти пронес их Иван Бунин, оставшись в России цитировал Валентин Катаев, а еще есть сведенья, что помнили их Анна Ахматова, Владимир Набоков.

В конце XX века, из курганов текстов мы достаем, как драгоценность, эти юношеские стихи и дарим их новым читателям.

БЫЛ ЛИ ВТОРОЙ СБОРНИК?

Какова судьба рукописей поэта? Его поэтического наследия? Есть ли надежда найти еще что-нибудь?

Последние произведения Фиолетова при его жизни были опубликованы в начале 1917 года. После этого он жил и писал стихи еще полтора года. Их обещало напечатать в сборнике "Посмертные стихи" одесское издательство "Омфалос".
Осуществило ли оно свои планы, которые неоднократно анонсировало - сказать трудно. Нами этот сборник не обнаружен. Думаем, его не было - красные смели маленькое издательство, как и его издателей. Был второй сборник или же нет - в любом случае остается надежда найти рукописи. Найти рукописи и отдать на суд времени: пусть эпоха делает выбор - останутся ли стихи фиолетова среди живых или же попадут в литературные памятники. Кстати, часть рукописей издательства "Омфалос" поэт М. Лопатто увез в Италию, так что надежды небеспочвенны...

Но в любом случае нам показалось, что сейчас, в конце века, подводя итоги тому, что сделано одесской литературной школой, нужно переиздать сохранившиеся, найденные в периодике стихи Анатолия Фиолетова, поэта, чьи строки цитировали в своих книгах Иван Бунин и Валентин Катаев.

Евгений Голубовский, Александр Розенбойм

  • 1
  • 2