|
В 2004 году журнал "Октябрь" совместно с
одесской фирмой "Укрферри" осуществил проект под названием
"Шелковый путь поэзии". В Одессу из Москвы приехали литераторы,
провели мастер-класс с молодыми одесскими поэтами и прозаиками,
а затем все вместе отправились в Грузию, где прошли, как и в Одессе,
большие вечера поэзии.
В нашем городе редактор журнала "Октябрь" Ирина Барметова,
заинтересовавшись "литературной столицей", решила в 2005
году специальный номер журнала "Октябрь" посвятить актуальной
литературе одного города. Не истории литературы, а живой литературе
сегодняшнего дня.
И вот номер готовится к выходу.
В Интернете в "Журнальном
зале" уже появился диалог об этом номере журнала. Предлагаем
его посетителям нашего сайта. Тем более, что среди авторов этого
номера много членов Всемирного клуба одесситов, начиная с его президента
М.М. Жванецкого.
Анонс «Октября» № 7, 2005
подготовили Юлия Качалкина и Валерия Пустовая
– Лера, а ты представляешь себе литературу, скажем, исключительно
… Ватикана? Самого маленького государства в мире?
– С трудом. Зато я с недавних пор отлично представляю себе литературу
одного города. В особенности если это не произвольно выбранная точка
на карте, а меткое попадание, предопределенное историей, литературной
традицией, анекдотами и монологами юмористов.
– С точностью аэрофотосъемки мы разглядели город Одессу! У нас даже
четвертая страница обложки номера не что иное, как снимок Одессы из
космоса.
– Год назад журнал “Октябрь”, вступивший на “Шелковый путь поэзии”,
побывал в Одессе и главному редактору Ирине Барметовой пришла идея
посвятить литературе этого города целый отдельный номер…
– Причем уникальный проект - “Литература одного города” - был задуман
не только для этого города: проект начинается с замечательной вольной
Одессы, а там…
– Просто космическая Одессея какая-то!
– Стэнли Кубрик здесь, конечно, больше ни словом, ни духом. Однако
между Одессой и Одиссеей, обыгранной им в названии фильма, а нами
– в концепции этого июльского номера, существует легендарная и вполне
правдоподобная связь. Очерк Андрея Добролюбского “Одиссея”
Иосифа де-Рибаса” как раз посвящен поиску исторических соответствий:
почему выходец из Италии, один из фаворитов Екатерины II Иосиф Де-Рибас
основал город у моря, почему дал ему имя, страшно похожее на название
гомеровского эпоса, и почему этот город сыграл в судьбе де-Рибаса
роковую роль. Очерк снабжен схематическим планом Одессы (прежде –
города Гаджибея), который отражает философские взгляды основателя.
– Город, возведенный на мифе, обречен и дальше собирать легенды о
себе, каталогизировать их по коробочкам… Валентина Голубовская
и Феликс Кохрихт взялись инвентаризировать недавнее прошлое
одесситов и составили свой “Каталог памяти”.
– Энтропия – это американское, колючее, с каким-то металлическим привкусом
слово – странным образом применимо к Одессе нынешней.
Внутренние мюнхгаузены и севильские цирюльники, неутомимые авантюристы
по истории своей земли, одесситы вдруг подсчитывают исходы: вещей,
людей, имен, собственных возрастов наконец. Потому что для одессита,
как ни для кого другого, справедлив анекдот про Василия Ивановича:
вот его скелет в зрелости, а тот, поменьше, – в юности. Как признается
в своем эссе “Я – одессит” Михаил Левитин, “…в городе
– культ детей – рождается ребенок, и он уже всё. Не кто-то, а всё,
абсолютно”. А дальше – становись и утверждайся. Дальше – дробись на
поколения и миры, пока эти миры не кончатся.
Утраты восполнимы. Нет карликовых “пинчерочков” с выпуклыми манкими
глазами – исчезли вместе со старушками-хозяйками от подъездов домов;
нет малосоленой копченой скумбрии, детских рублевых билетов в детский
же рублевый кинотеатр имени Горького (сколько же у имени этого мест!),
девочек с именем Сарра и… тканей с какими-то декадентскими названиями
вроде шевиот, креп-мароккен, маркизет, батист и сатин. Но есть уже
(взамен?) рифмы отсутствия: каждая вышедшая из употребления вещь или
судьба обрастает сюжетом и живет как высокая лирика памяти.
Валентина Голубовская и Феликс Кохрихт, сплетая монологи и эпистолярные
фрагменты обращенных друг к другу посланий, действительно создают
“Каталог памяти” своего города. Всему находится объяснение происхождения,
ценности и нужности. Во имя чего?
Разве, спросим мы, так уж сложно назвать какую-нибудь девочку Саррой
вновь? Нет, легко. Но – узнавание себя в цепи подобий, но – страх
всегда жить с чистого листа.
“Каталог памяти” побеждает энтропию ритмом повторения. Всё повторится
– сильнее этой веры нет ничего.
– К мифологической ауре города, Юля, чувствительно не только старшее,
но и совсем новое поколение одесситов. Анне Яблонской незачем рыться
по ящичкам и шкафам. Живущая днем сегодняшним, она создает урбанистическую
легенду…
– … городскую легенду как жанр. Эссе Яблонской “Пыль”
– это автор и его страх. Ее страх – город, посреди него, как в старой
считалочке-пугалке, трехэтажная гора, в горе – чумные мертвецы, захороненные
там после нескольких эпидемий страшной болезни. А вокруг – современная
жизнь с современными ценностями и фатализмом.
А здесь, в горе, всё совсем наоборот: никакого фатализма, здесь жизнь
сама по себе и была ценность, не сравнить с другими. Яблонская оригинально
использует готический образ для разговора именно об этом.
– Если публицистику номера делает причастной к Одессе сама тема, то
прозу наделяет “одесскостью” особый стилевой и интонационный колорит.
Главное, что отличает большинство прозаических произведений номера,
– это насыщенная сюжетность, которой наша, московская рефлексирующая
словесность отнюдь не избалована. Непривычен и язык – конечно, это
не еврейско-“аншлаговский” диалект, но все равно очень живая, проникновенная,
разговорная речь. И еще: смешно. Просто обхохочешься иной раз, при
том что юмор в данном случае – не жанр, а врожденный элемент авторского
восприятия мира.
– Я бы даже сказала, элемент интуитивный. Рассказы Михаила
Жванецкого “Я забираю крик обратно”, “Шестидесятникам”, “Распространение
марксизьма” рождаются из процесса говорения наугад – в открытое
пространство темного зрительного зала. Строго продуманного сюжета
нет, а интрига – в самой личности автора.
– В разговорном ключе, Юля, пишут и о политике. Переписка брата и
сестры в “Эпистолярной повести” Игоря Божко легко
трансформируется в перебранку двух городов – Москвы и Одессы. Весь
рассказ – сатира на голоштанную державную гордость. Пафосные заявления
о том, что Черноморский флот наш – нет, наш! – а фиг вам, звучно контрастируют
с гротескными жалобами на нищету, разбой и безысходность. Спор российской
сестры с украинским братом решают в свою пользу будущие поколения
их внуков – они-то на Черноморский флот “все втроем сделали бы по
большой нужде с самой высокой башни” лишь бы выручить деньги на беспечальную
жизнь. Так и оказывается, что в борьбе народов за светлое будущее
побеждает хамство, не помнящее родства.
– Одно дело, Лера, когда обида – реакция на поруганное достоинство
и достояние. А вот если и то, и другое – ложное?
– “Даже если вам уж совсем нечем гордиться, в кармане всегда есть
возможность обиды”, – открывает нам секрет Юрий Макаров.
Зажигательной публицистикой выглядит его рассказ “Это сладкое
слово обида”. Снова – сатира, в этот раз – на психологический
типаж российского эмигранта. Пылкость обид внутри эмигрантской общины,
подсоленная одесским темпераментом, взрывается фейерверком сюжетов,
забавных и приглашающих к размышлению о человеческой природе.
– Эта природа, к слову, требует изрядной доли терпимости – к себе
и другим. Валерий Хаит
в цикле своих разножанровых произведений предстает житейским философом,
размышляющим именно над этой проблемой: как бы так принять людей –
целиком и без оговорок? Три рассказа – “Джулия”, “Смех”, “Кинотеатр
“Ударник”” – обложенные дольками (долями, как у самого Хаита)
шутки.
Проза Хаита – письмо по тетради через перегиб, в двойную ширину листа.
От светлого через какой-то критический случай – к трагическому. Вино,
случайные поцелуи и… стихи. Богема, случайные связи и… любовь. Любовь,
дружеские встречи и… смерть.
Имена не запоминаются, но остается силуэт. И шрам того самого перегиба
на ребре ладони.
Шутки Хаита, записанные им на манер Довлатова в отдельную книжицу,
мимичны и очень хорошо разыгрываются по голосам: в двух-трех фразах
– набросок большой истории, которую тем не менее нельзя удлиннить,
рассказывай он ее дольше. Такой парадокс формы и содержания. “Фраза,
услышанная на Привозе: – Такая интересная женщина – и не ест творог!”.
Или: “Киевлянин – это одессит, не доехавший до Москвы”.
– В продолжение темы – название рассказа Георгия Голубенко
“Один день Бориса Давидовича” вызовет однозначную литературную
ассоциацию. Тональность текста, впрочем, ее немедленно разрушит: перед
нами, каазалось бы, откровенно юмористический рассказ. И все-таки,
дочитав до конца, мы с удивлением поймем, что созвучие названий нас
не обмануло. И солженицынский Иван Денисович, и одесский Борис Давидович
оба выражают собой поиск автором идеального человека. Оба они суть
– доброта и смирение, сохраненная вопреки многому человечность. Борис
Давидович – темпераментный Дед Мороз, который тремя телефонными звонками
одновременно решает судьбу одесской баскетбольной сборной, чинит просителю
батарею и достает билеты на концерт. Люди приходят к нему за подарками
в будние и воскресные дни, и посла из Америки он принимает не менее
сердечно, чем местного сантехника. И между тем и в его жизни было
то, из-за чего он с трудом верит в Божью справедливость…
– В рассказах Олега Губаря “Невпопад” и “”Вашингтон”” поддерживается
и даже усугубляется склонность одесской прозы к разговорности. А вот
тональность его произведений отличает его от других авторов этого
номера.
– Тексты Олега Губаря скорее мрачные, это неосветленный сок горьких
яблок жизни. Без сахара и без консервантов – потому что былое не хочется
хранить таким. Быстрыми, улично-грубоватыми, фамильярными фразами
автор прохаживается по местам, дорогим и горьким сердцам героев. Особенно
ядовит рассказ “”Вашингтон”” – история едва нащупанного пути к любимой,
признания, оборванного на полуслове. Почему самое серьезное, лучшее,
несомненное встречается не первым, случается под конец, длится не
дольше шутки? И не лучше ли, чтобы погибла любовь – но не она? Рассказ
отравляет печалью, одновременно наполняя мудростью, выстраданной чужою
душой.
– Лера, а ведь любовь порой начинается с… учения в бою!
– Рассказ Родиона Феденева “Мягкие знаки любви” можно
понять как еще одну аллегорическую сатиру на любовь интеллигенции
к народу. Любовь по пьянке: девушка из народа Света была полюблена
и оставлена неизвестным писателем Станиславом. И пишет к нему теперь
безграмотные челобитные – пошто, мол, оставил. Живое чувство девушки
писателя мало трогает, а вот ее безграмотность, ее, так сказать, угнетенное
невежество и нечеловеческая темнота побуждают его самоотверженно ввязаться
в дело по народному образованию: “Слово “пополам” перепишите десять
раз”… История закончится тем же, чем всегда кончалось просветительство,
основанное на любви издалека.
– А вот как же… мудрость жизни? Которая так, сама по себе существует
и проявляется в интеллигентских сознаниях внезапно, озарению подобна?
Эстетика народных сказок, утрированная и доведенная до современного
фарса, представлена в малой прозе Ирины Ратушинской. Цикл
сказок “Три сына” заставляет нас узнать Конька-Горбунка в
стареньком “Жигуленке”, а стратегии управления волшебным королевством
до ужаса напоминают байки о либерализме.
– Миниатюрные рассказы-эссе Ольги Ильницкой (подборка “Прогулка
вдоль обморока”) на фоне других произведений этого номера
выделяются своей субъективностью. И как следствие – беззащитностью:
каждый поймет, как захочет. Это поток сознания, выливающийся из пробоины:
случившаяся в каждом из рассказов трагедия заставляет неутомимо искать
– почему, как же так, ведь могло бы, и главное – как с этим жить дальше?..
Автор пишет даже не образами – знаками. Знаками рока, нелюбви, обреченности.
– Как в принципе и может писать только поэт. А вот поэт ли Сергей
Рядченко?
– Рядченко, Юля, скорее говорящий автор. Постоянно выходящий на прямой
диалог с публикой. Проза Сергея Рядченко – рассказы “Агнец
в хризантемах”, “Честный человек в городе”, “С пятницы на понедельник,
или Переправа” – восторженна и абсурдна. Автор многословно,
с застольной эмоциональностью похохатывает над незадачливым читателем,
которого постоянно обманывает в ожиданиях: то рассказывает о несуществующих
бедах героини, то заставляет найти совсем не то, что велел отыскать
в начале, то принуждает поверить в буквальный полет на самодельных
крыльях. Однако на глубине издевательски-приподнятая риторика кота
Бегемота оборачивается всамделишной нежностью. Автор хочет, чтоб мы
поверили не столько ему, сколько – в добро. В то, что хорошее случается
в жизни не только вслед за плохим, но и иногда – просто так И в то,
что настоящий отдых от суетного и земного должен быть в самом деле
похож на полет.
Наш теперешний анонс, Юля, имеет кольцевую форму! После разговора
о прозе укусим себя за хвост и возобновим анализ текстов, посвященных
мифу об Одессе. Только посвящены они в этот раз не предметам и происшествиям,
а людям, ставшим легендой Одессы.
– Алекандр Бахрах – спаситель ученого студенчества.
Обглодав сухие косточки академических исследователей творчества Набокова
и Бунина, идет будущий филолог отдыхать душой на вольных просторах
веселых мемуаров о классиках. А там как-то так – и не поймешь, как
– сказано всё самое нужное. И сказано куда убедительнее.
В этом номере мы публикуем малоизвестные новеллы Бахраха о двух других,
попавших под глянцеватель эпохи писателях – Семене Юшкевиче и Исааке
Бабеле. Новеллы взяты из книги “По памяти. По записям. Литпортреты”,
вышедшей в Париже двадцать пять лет тому назад.
И то обстоятельство, что все-таки Париж, а не Нью-Йорк или какой-то
иной любимый эмигрантский город, удивительно соответствует общему
настроению “европейскости” и даже более конкретной и ощутимой “французскости”,
царящему в новеллах. Юшкевича, обласканного Горьким и всячески ревнуемого
к этой почести Леонидом Андреевым, Бахрах называет “одесским Жилблазом”.
Не слишком греша фантазией против правды: Юшкевич мечтал, чтобы герой
его романа Леон Дрей походил именно на этого гротескного персонажа
французской литературы.
А вот Бабель пересекается с Бахрахом в точке Валери и Мопассана. Такого
Бабеля – эстетски-утонченного и очень западного в искреннем пристрастии
к французским авторам – такого Бабеля мы видим редко. А для Бахраха
он такой только будто и существует. Несмотря на хождение в народ и
попытку полюбить революцию, которую как не полюбишь в отсутствии альтернатив?
– После прочтения эссе Алены Яворской “Ах, Александр Сердцевич…”
окажется, что Ильф может ассоциироваться не только с Петровым, но
и с Фазини…
– Именно, Лера! Реставрация соседств и родства: эссе Алены Яворской
о старшем брате Ильи Ильфа – Сандро Фазини (Александре (Сруле) Файнзильберге),
художнике и фотографе, поэте и журналисте-сатирике, довоплотившемся
в знаменитом журнале “Крокодил” в ту пору, когда атеистический флер
издания уже испарился.
Он жил в Одессе, был левым, и немногие рецензенты могли в новинку
и от души ругать его “кубистом”. Позже были и Монмартр, и концлагерь
Дранси, и Освенцим, где “настоящий итальянец” и закончил свой путь.
Яворская пишет человека, не лишь культурную нишу заполняет. Сандро
Фазини дан во всем многообразии своих талантов, ни один из которых
справедливо не акцентируется. Так – целиком – пишут только об очень
достойных личностях, стараясь и в тексте сохранить отпечаток жизненной
позиции интеллигента в высшей степени.
– Для Александра Мелихова перечитывать статьи Владимира Жаботинского
(книга “О железной стене”, Минск, 2004) – все равно что радоваться
за Нострадамуса: ай да молодец, как точно предсказал очередную мировую…
В рецензии, а скорее личном размышлении-эссе “Человеческое,
но не слишком” Мелихов указывает на то, что все политические
провидения Жаботинского подтвердила жизнь. Прогнозы были печальными,
так что радоваться нечему. Разве тому, что человека, которого в свое
время считали “болтуном” и не любили за несовпадение с общественным
мнением, сама судьба возвела в ранг своего глашатая. Вот только осуществилось
ли чаемое Жаботинским светоносное государство евреев, в котором сбудется
всё, в том числе и главное дело его жизни? Этим вопросом Мелихов и
заканчивает свой комментарий.
– Раньше, Лера, как рассказывают старожилы, рецензии на книги, которых
еще и в помине нет, сочиняли только… цензоры. Потом этой практикой
ловко воспользовался постмодернизм. Отсюда – философский вопрос: каких
книг сегодня… нет?
– Рецензию на книгу, которой нет – готовилась к печати, да не вышла,
– предлагает нашему вниманию Семен Лившин. Его “Калитка в
“Дюковский сад”” похожа на новый аналитический жанр – критические
ожидания за эн-ный год… В книге, которую представляет – в буквальном
смысле: воображает! – Лившин, должны были быть собраны лучшие работы
об Одессе по итогам интернет-конкурса “Сетевой Дюк”. А именно реальные
тексты реальных авторов, в том числе и опубликованных теперь у нас
– Е. Ярошевского, Е. Голубовского, О. Губаря, Б. Херсонского. Но книга
вышла – воображаемой, и Лившин вплетает в нее свои фантазийные впечатления
об Одессе, создавая эфемерное предисловие к нематериализованному сборнику…
Что ж, была бы идея – идея Одессы, а воплотить ее писатели еще сумеют
не раз.
– Вот мы и приблизились к литературному горизонту нашего одесского
номера. Я имею в виду – поэзию. Количество авторов в этом номере –
рекордное. Одних поэтов – 18! Чему удивляться, Лера, если в Одессе
и так почти каждый второй – поэт. Мы против правды не пойдем! Решив
дать каждому из них возможность высказаться не одним стихотворением,
а целой подборкой, мы тем самым разрушили привычную структуру журнала
и в содержании перемешали жанры между собой. Сняв названия отделов
в принципе и сконцентрировавшись только на именах.
– Выбрать одного поэта для представления – невозможно. Поэтому закончим
мы архивной публикацией стихов… Юрия Олеши.
– Да-да, Лера. Даже про Михаила Булгакова, знакомца Олеши по “Гудку”,
мы знаем, что он иной раз “сочинял” в рифму. Но скорее для шутки и
самоострастки, нежели для серьезного отношения. В то время как Олеша
– пускай и в юности, пускай и забросив потом, растворив одну речь
в другой, стихи в прозе, – писал, чувствуя себя поэтом и стремясь
быть им. Предваряющее публикацию стихов слово Евгения Голубовского
настаивает на этом цитатами и примерами прижизненной критики и воспоминаний.
Строка из комедии “Двор короля поэтов” пугающе близко подходит к самому
Олеше: “О, я пишу стихи, / А там не любят их, – там любят анекдоты…”
Может быть, благодаря этой публикации качество нашей любви к Олеше
возрастет:
Пушкин
Моя душа – последний атом
Твоей души. Ты юн, как я,
Как Фауст, мудр. В плаще крылатом,
В смешном цилиндре – тень твоя!
О смуглый мальчик! Прост и славен
Взор, поднятый от школьных книг,
И вот дряхлеющий Державин
Склонил напудренный парик.
В степи, где плугом путь воловий
Чертила скифская рука, –
Звенела в песнях южной крови
Твоя славянская тоска.
И здесь, над морем ли, за кофе ль,
Мне грек считает янтари, –
Мне чудится арапский профиль
На фоне розовой зари, –
Когда я в бесконечной муке
Согреть слезами не могу
Твои слабеющие руки
На окровавленном снегу.
Одесса, 1918
С произведениями этого номера можно будет ознакомиться в
журнале «Октябрь» |
