Еще несколько лет назад в Москве можно было собрать коллекцию одесской живописи не хуже, чем в самой Одессе.

Дело в том, что после революции южнорусские художники в основном уехали за рубеж или ушли в мир иной. А авангардисты потянулись в столицу. Именно там я познакомился и подружился с замечательным мастером Амшеем Нюренбергом, одним из руководителей Общества независимых художников Одессы.

Там встречался с Валентином Поляковым, не только блестящим живописцем, но и талантливым писателем. В Москве видел работы уже готовящегося к отъезду в Израиль Ефима Ладыженского.

Обо всем этом я писал и рад, что кому-то эти строки помогли в коллекционировании. Свидетельством этого являются письма, пришедшее из США Леониду Рукману из Всемирного клуба одесситов. Евгений Голубовский

(Выдержки из нескольких писем от одессита-коллекционера Евгения Калинского — Леониду Рукману)

Я познакомился с сайтом "Всемирный клуб одесситов". Довольно неплохо, на мой взгляд. В качестве пожелания могу сказать, что хорошо бы было иметь копии всех статей в обычном текстовом формате, чтобы было быстрее читать или иметь возможность загрузить сразу все выпуски в pdf формате, чтобы читать их с помощью "Акробата" на своем компьютере, а не через Интернет.

Что касается моих интересов, то частично они связаны с Одессой, где я родился. Я окончил 116-ю школу в 1970 году, с 1970 по 1976 жил и учился в Москве, затем работал в Одессе - инженером, преподавателем музыки, программистом. В 1980-х годах, не по своей воле вынужден был переехать в Минскую область (не без помощи Боделана, Говорунова, других товарищей). С 1988 года живу в штате Мэриленд, недалеко от Вашингтона, работаю программистом.

Меня интересуют каталоги выставок одесских художников - я коллекционирую их работы.

Могу похвастаться: у меня есть несколько работ Ефима Бенционовича Ладыженского, который родился в Одессе в 1911 году и после 1931 года там ни разу не был. (См. о нем в 1-ом номере «Всемирные одесские новости» (ВОН) за ноябрь-декабрь 1990 года — публикация Е(вгения) Г(олубовского) статьи В.Полякова "Искусство требует жертв?", стр 4 — У меня есть некоторые из упомянутых в статье работ).

Сейчас я помогаю семье Ладыженского в Израиле в создании монографии о Е.Ладыженском. Известный искусствовед Григорий Островский (Львов, затем Тель-Авив, Израиль) написал большую статью о нем. Я был бы рад познакомиться со всеми, кто знал или интересуется Е.Ладыженским.

Мы также дружим с Л.Межбергом, А.Ануфриевым, Л.Дульфаном, И.Шенкером,
И.Безчастновым, работы которых у меня тоже есть.


У меня к Вам есть "краеведческий" вопрос. Мне говорил один старый одессит, что после революции, на пьедестале памятника Воронцову на Соборной площади была установлена доска с эпиграммой Пушкина ("Полу-милорд, ...", ) и что во время прихода румын во время войны она была снята. Правда ли это?

Мой вопрос связан с тем, что у меня есть картина Ладыженского "У памятника Воронцову", где на пьедестале написана эта эпиграмма и показана лишь нижняя половина фигуры, которая вовсе не Воронцов, а, скорее, Ленин или Сталин.

Эпиграмма эта, кстати, хорошо подходит к ним, а также и ко многим другим власть предержащим.

Возможно, что эта работа была сделана в 70-е годы в Союзе, хотя имеется мемуар Ладыженского на эту тему, написанный им в Израиле, судя по контексту.

(Что касается Воронцова, то я думаю, что Пушкин сам ему должен был поставить памятник, потому что еще не известно, что бы с ним стало, если бы Воронцов его не выслал в Михайловское.)

P.S. Я забыл упомянуть, что присланное мною фото Ефима Ладыженского (помещено выше - Ю.К.) было сделано зимой 1981 года в Иерусалиме, за год до его смерти, и получил я его от Виктора Ладыженского, сына Ефима Ладыженского.

Искусство требует жертв?

В 1972 году в Москве Валентин Иванович Поляков, не только замечательный художник, но и блестящий рассказчик, литератор, подарил мне свою статью "Ефим Ладыженский (опыт монографии)". Не успел напечатать ее Валентин Иванович при жизни, затем это стало и невозможно - поэт Одессы, живописец Ладыженский уехал в Израиль, где, к сожалению, его ждала трагическая судьба - самоубийство.

В 1986 году вышла в Москве монография о В.И. Полякове, где опубликовано и литературное наследие художника. И вот тут я обрадовался и огорчился. Из 17 страниц рукописи о Ефиме Ладыженском было напечатано страниц 12 - об Одессе, об одесской живописной школе. А о герое очерка ни слова - редакторские ножницы виртуозно изъяли любое упоминание его имени.

Пришло время восстанавливать справедливость. Думаю, когда-нибудь очерк Валентина Полякова будет напечатан полностью, мы же публикуем ту часть, которая не попала в книгу "Художник Валентин Поляков", вышедшую в издательстве "Советский художник" в 1986 году.

Холсты Ефима Бенционовича Ладыженского сейчас хранятся в его семье в Израиле. Мы говорили об этом мастере с писателем Аркадием Львовым, который высоко ценил талант этого не признанного по-настоящему - ни тут, ни там - великолепного художника. И пришли к выводу: нужно устроить в Одессе выставку картин Е.Ладыженского. И кто знает, может быть, со временем Всемирный клуб одесситов сможет купить для Одессы хоть часть этой интереснейшей коллекции.

Евгений Голубовский

...Кончается седьмой десяток нашего века, и много холстов скопилось в мастерской Ладыженского на Юго-Западе. Я люблю их смотреть, и мне становится не по себе, когда их вижу повернутыми к стенке. Потому что это тот довольно редкий случай, когда кисть художника останавливает время и делает его прекрасным навсегда.

За плечами Ладыженского - уйма сделанных им спектаклей, он их делал с 31-го года, то есть тогда, когда автору было 20 лет, делал
профессионально, должно быть, с любовью. Но послушаем, что говорит по этому поводу он сам:

"Работа для театра с его специфическими и разнообразными требованиями и возможностями, свойственными, пожалуй, только театру, развивает воображение художника, представляя ему известную свободу в выборе композиционных средств и способов выражения".

Далее он говорит, что к форме театрального эскиза как жанру он возвращается и сейчас, но при этом не связывает себя реализацией эскиза на сцене. (Действительно, кто сейчас поставит Бабеля и как?) И тем не менее этот жанр не может вместить все то, что хочется сказать. Вот чем объясняет он свой переход к станковой картине.

Не только этим, добавим мы. Творчество художника устремлено к свободе. Он живет в мире своих образов и может делать только то, что любит. Что бы там ни говорили - он работает для себя.

Его искренность воспринимается как подлинность потом, а при жизни?.. Круговая оборона и полное одиночество - вот что имеет художник при жизни!.. И только маленький клочок холста может вместить его огромную любовь. Он последнее прибежище тех, кто не хочет приспосабливаться, да и не может... Проходит время, и лишь легкий аромат трагедии почувствуете вы и назовете его жизнью...

Это и будет станковая картина. Говорят, искусство принадлежит народу... Ему некуда деться - вот и принадлежит... И вовсе не
народу, а людям, которые любят и ищут его, кому оно нужно больше хлеба.

"...К чему стадам дары свободы?" - не без горечи сказал однажды великий русский поэт... Что делать, что делать! Мы живем в эпоху
небывалой стадности. Но вернемся к теме... и да простит нам читатель маленькое лирическое отступление.

По-видимому, Ладыженский прав, эволюция его выглядит именно так, как он говорит. И если вспомнить серию "Закат" (1965 г.), теперь,
когда мы знаем, что сделано потом, нам станет понятен его путь к своей теме, к тому, что неповторимо, ибо заключено в жизни одного человека.

Внешне это Бабель, но уже с трудом содеянное можно назвать театральными эскизами - это пьеса, разыгранная Ладыженским до конца, в ней действуют персонажи, и действуют так, как хочет того Ладыженский. Отсюда уже рукой подать до "Одессы моих юных лет". И все же на это понадобилось три года: правда, в промежутке был еще Багрицкий, а потом и "Конармия" Бабеля, в них авторской воли еще больше. Таким образом, все шло как надо - без суеты, которую терпеть не могут музы. Бабель близок художнику, наверно, ближе, чем любой другой, отсюда та острая, живописная трансформация бабелевских образов, возникших много позже, и тем не менее лишенных всякой иллюстративности. Чист источник, и дальше чисто все, несмотря на суровую правду коллизий и обнаженность страстей.

Бабелевская серия родит в нас щемящее чувство утраты чего-то очень важного для человека, быть может, правдивости, но скорее надежды. Здесь-то и возникает различие Бабеля и Ладыженского, благодаря ему серия получает свое остросовременное звучание. Я очень высоко расцениваю его в сегодняшнем искусстве - и в аспекте художественном, но еще больше в нравственном.

Не будем останавливаться и тем более анализировать отдельные холсты: бесполезная затея. Искусство нельзя объяснить, не принижая его. К нему можно только подвести и оставить без лишних слов у той черты, откуда начинается беспредельность. Что там вдали и как туда добраться - дело каждого.

Отметим только, что картины под названиями "Рабби", "Гедали", "История одной лошади", "Чесники", "Песня", "Вдова", "Соль" - на наш
взгляд, шедевры. Они предельно эмоциональны, свободны, правдивы. Какая сила души понадобилась для их рождения?! - вечная загадка творчества.

Автор обрамил эту серию полосками древесной коры, получилось хорошо и естественно.
Такое уж свойство искусства - возвращать жизнь, и когда-нибудь уже другие люди, встретившись с холстами Ладыженского, почувствуют терпкий привкус правды и не ошибутся, датируя их.

Только бы они сохранились! Мы пропустили очень многое из того, что сделано Ладыженским за последние годы. Здесь и портреты, можно было бы сделать целую выставку их, под названием "Мама". Его любовь к матери трогательна и глубока. Большое место занимают натюрморты, но он их никогда не ставит, а просто находит вокруг себя,- деталь примечательная!

Ездит он много и часто, каждая поездка оставляет свой след: здесь и старинные русские города, от Ферапонтова монастыря до Новгорода; пейзажи Таллинна и Косова; шахты Кизела. Но из всех его путешествий самым плодотворным оказалось путешествие в свое прошлое. Это то, что нельзя увидеть глазами,- это то, что принадлежит сердцу. Недаром автор этой огромной замечательной серии (одной ее достаточно, чтобы сделать ему имя) так ни разу и не был после 31-го года в своем родном городе.

Бережно, как самое дорогое, хранил он в памяти своей картины детства и юности. Его много раз приглашали в Одессу, приглашал и я - Ладыженский упорно отказывался. И правильно делал! Случись иначе - не было бы этой серии. Его отказ был условием встречи... И встреча состоялась. Но прежде чем перейти к рассказу о ней, нам хочется сказать несколько слов о "кухне" художника.

Недавно я спросил у автора:

- Как вы работаете?
- Как? Да просто беру холст и начинаю красить без предварительных эскизов или набросков. Все изменения, перемещения происходят на холсте. Эскиз бы меня связывал. Я ведь повествователь,- добавил он.

Да, прекрасное слово - повествовать. Прекрасное слово и трудное дело. Одесса Ладыженского - это его Одесса, и вместе с тем она удивительно похожа на себя (как Монмартр Утрилло или Прованс Сезанна). А чтобы достичь такой убедительности, чего только
не приходится делать: смещать пространство, деформировать, строя узор, находить единственно нужный цвет. И странное дело, все ухищрения воспринимаются очень естественно, без малейшей натяжки.

Архитектуры нет в одесских холстах. Она не нужна, и это делает честь автору. Зато есть атмосфера, дух времени; поражаешься, как похожи его извозчики, торговки птицей, вывески, биндюжники, базары.

Вот хотя бы: "Распродажа уцененных вещей" - примусы, ночные горшки и шляпы. Шляпы на голове у торговца, горшки на земле, форма у них почти одинаковая, и тут же примусы. Трудно не улыбнуться.

Другой холст: дубки, гора арбузов, на горе распластавшаяся фигура, рядом другая, которой мало арбузов, но хочется еще и рыбки. Прекрасный холст, радостный, красивый по живописи.

Или еще: "Хоронят господина Мирвиса". Казалось бы, какое уж тут веселье, и все равно, его - Мирвиса - хоронят, а вы - радуетесь... Счастливое свойство памяти.

Вообще вся серия проникнута удивительной непосредственностью, весельем, юмором, в этом ее отличительная черта, ее смотришь с каким-то утробным наслаждением. Разве может что-нибудь сказать название "Фрида выходит замуж" или "Боря-вундеркинд"... Это можно рассматривать часами. Вся эта дивная серия написана более чем с натуры, она написана с верностью памяти.

Вот "Депо", где номера вагонов воспринимаются как знакомые персонажи. А вот и "Старый базар" (старый потому, что был в Одессе еще и Новый). Ослепительно-красный холст. Сколько здесь народу, если б вы знали! И с какой убедительностью написана толпа. Прямо хочется сказать, как говаривалось в сказке: "Я там был, мед-пиво пил...", и потому так получилось.

Какое счастье вот так работать, ничего не выдумывая. Не потому ли вас не покидает ощущение подлинности и человеческой теплоты. Холсты с названием "У меня во дворе", "Мама и папа спят", "Дерибасовская", "Цирк", "Арбузная гавань" меня бесконечно радуют всякий раз, когда я их смотрю.

Любопытная деталь: если смотреть холсты Ладыженского в обратном порядке, от последних до Багрицкого, невольно обращаешь внимание на то, как уменьшается при этом степень конкретизации. Видимо, хорошая память и знание материала в одесских вещах делают возможным такое нарастание конкретности. Им это необходимо. Они великолепны сами по себе и могут обойтись без "украшений". Живопись здесь и не заметишь. И это плюс.

Сейчас, когда пишутся эти строки, в мастерской у Ладыженского появились два новых холста: "Рыбный ряд" и "После базара". Они больше обычного по размеру и кажутся мне по-настоящему удачными.

Существует один очень точный признак подлинной художественности, когда после первого, ошеломляющего впечатления неожиданности вы начинаете ощущать свое присутствие в картине. Вам до боли знаком этот мир художника, и не только знаком, но и любим вами. Вы как будто бывали здесь в детстве или мечтали побывать. Тогда это будет просто правдой желания.

Мы чаще сталкиваемся с таким явлением в поэзии, это и понятно,- там чувство получает свою точную поэтическую найденность, становясь всеобщим. Но и в живописи подобные случаи нередки, причем выбор, вероятно, субъективен, но тем не менее он есть. "Гроза" Джорджоне, "Охота" Брейгеля или пейзажи Сезанна, а также многие холсты Учелло для меня являются именно такими, то есть любимыми.

Тоже самое я испытываю перед холстом "После базара" Ладыженского. Внешне все очень просто: пуста базарная площадь, метет мусор дворник, много собак, а на переднем плане писсуар, и там кто-то есть.

Несмотря на будничность обстановки, холст в высшей степени поэтичный - прекрасный холст.

Может быть, читателю покажется странным - художник, пишущий о художнике, ни словом не обмолвился о том, как, собственно, сделаны холсты. А что сказать? Разве что на отметке, где начинается уровень профессионала, художник делает свою работу так, как ему это свойственно. Что это не легко - говорить не приходится. Но перед ним одна необходимость - высказаться. А то, что обычно называют формой, скорее область видения, воспитания, наконец, талант. И чего ради тогда толочь воду в ступе.

Если поверить Сезанну, что искусство обращается к довольно узкому кругу людей, становится понятным характер жизни картины: она не может быть одинаковой для всех (обстоятельство, не затрагивающее ее действительной ценности). Она реализуется в диалоге, к тому же не всегда успешном.

Я очень люблю с Ефимом выпить рюмку водки. Мы много говорим и так, что потом хочется работать. И вот сейчас, заканчивая свой рассказ, я радуюсь, что мы еще живы, что у нас достаточно сил и много впереди ненаписанных холстов.

ТАК ПУСТЬ ЖЕ ЗДРАВСТВУЕТ МОЙ ДРУГ - ЕФИМ ЛАДЫЖЕНСКИЙ!

Валентин Поляков

Октябрь 1970 г. - январь 1971 г.